Виннипег встретил меня ветром. Совсем не похожим на тот, который бывает в Торонто: не игривым, срывающим кепки, а тяжёлым, ровным, каким-то бесконечным. Он дул с северо-запада, не переставая ни на минуту, и пока я ехал из аэропорта в гостиницу, у меня так заложило уши, что я перестал слышать шум мотора.

Машину я взял в прокат там же, в аэропорту. Салон ещё хранил запах чужого одеколона и ванильного освежителя, болтающегося на зеркале заднего вида. Кто-то до меня курил в этой Тойоте, хотя не положено. Тойота Королла, серая, как все серые машины на парковке. У меня в личном пользовании дома Тойота Приус, и мне не нужно привыкать к расположению кнопок, к углу обзора зеркал, к тому, с какой силой давить на педали или где включается радио. Тойота есть Тойота. Всё на своих местах, всё предсказуемо. Безупречно надёжная и бесконечно удобная. За четыре дня я к ней привык, как привыкают к хорошим ботинкам: не замечаешь, пока не начнут натирать или порвутся.

Проект находился в Селкирке. Селкирк — это пригород, только пригород в Манитобе понимают иначе, чем в Онтарио. Здесь это не ряд таунхаусов и станция поездов GO, доставляющих тебя в деловой центр Торонто за полчаса. А просто внезапно кончается Виннипег и начинается поле, потом ещё поле, и ещё, потом вдруг поворот налево, несколько улиц с покосившимися верандами, магазин на углу, и всё. Дальше только деревья и река. Если бы не GPS, я точно бы проехал Селкирк навылет, даже не поняв, что это он.

«Волмарт» стоял на въезде, квадратными боками к шоссе. Парковка огромная, пустая по ночам, и я оставлял Короллу у дальнего фонаря, подальше от грузовиков, которые разгружали товар в полузакрытых доках. Работа начиналась в десять вечера.

Четыре ночи подряд, пока Виннипег спал, я стоял по колено в проводах за стойкой касс, перепрошивал контроллеры, ждал, когда загрузится очередной сервер, и пил растворимый кофе из единственного открытого ночью Макдоналдса, в этом богом забытом городке. Кофе там был ужасный. Жидкий, коричневатый, с налётом на поверхности. Но горячий.

Моя команда техников: трое местных плюс я. Джей, который, кажется, жил в своём фургоне прямо на парковке. Он появлялся откуда-то из темноты, в одной флиске, с вечно красными глазами, будто никогда не спал вовсе. Марк приезжал из южной части Виннипега. С блютуз-наушником и постоянно разговаривающий с женой по-французски всю ночь. И ещё третий, Адитья. Из Индии, из самого Пенджаба. Он жил в Виннипеге уже пять лет, и каждый раз, когда мы делали перерыв на этот ужасный кофе, он рассказывал что-нибудь про свой переезд.

— Ты знаешь, почему я выбрал Виннипег? — спросил он меня на вторую ночь, жуя печенье из пачки. — Потому что я погуглил «самый дешёвый город для иммигрантов». И мне выпал Виннипег. Думал, поучусь два года и уеду в Торонто или Ванкувер.

Я спросил, почему не уехал.

— Да вот, — он развёл руками. — Застрял. Купил дом в Норс-Энде, жене нравится, дети в школе. А я вот никак не привыкну. Всем говорю, что живу в Винтерпеге. (Примечание: игра слов, от английского winter — зима). Тут семь месяцев зимы, знаешь? Семь! Дубак невероятный, не знаю как я ещё не промёрз полностью. Но мёд здесь хороший, и люди не такие бешеные, как в Торонто.

На этом месте Джей хрюкнул в свой стаканчик, но комментировать не стал.

Кроме нас, техников, на проекте работали ещё люди. Электрики в белых касках тянули новые линии под потолком, подключая моё оборудование, задорно матерились, когда не совпадали разводки, и бегали по очереди на перекур каждый час. Прокладчики дата-кабелей: двое молчаливых парней в наушниках. Разъезжая на ножничном подъемнике, они наматывали метры витой пары, и я несколько раз чуть не споткнулся об их провода в запарке. А ещё ко мне приписали пятёрку из ночной смены «Волмарта»: парня по имени Джастин и его помощников: ещё двух парней и двух девушек. Их задача была простая: убери, подвинь, принеси. Точнее, в основном двигать стеллажи. Чтобы я мог добраться до кабельных трасс за ними, они откатывали тяжёлые металлические конструкции с товаром, а потом закатывали обратно. Джастин командовал процессом, остальные возили гидравлические тележки.

— А ты вообще кто? — спросил меня Джастин на второй день. — Программист?

— Техник, — сказал я. — Ставлю железо и софт.

Он кивнул, судя по всему ничего не поняв, и ушёл толкать очередную секцию с чипсами.

Одна из девушек, Шеннон, оказалась разговорчивее. Она рассказала, что работает в «Волмарте» второй год, живёт в Трансконе, районе таком же скучном, как всё остальное в этом городе, и копит на машину. Её мечта: новая Хонда Аккорд, белая, в идеале с подогревом сидений и руля. Я сказал, что подогрев сидений в Виннипеге не роскошь, а необходимость. Она засмеялась. Остальные трое работали молча, только перекликались, когда нужно было синхронно толкнуть особенно тяжёлый стеллаж. «Раз-два-взяли», и металлическая громада медленно отползала на подсунутых под неё колёсиках в сторону, открывая мне клубы проводов и многолетнюю пыль.

Магазин шумно урчал слаженной работой. Гудели холодильники в дальнем конце, да временами пикала какая-то техника, которую я ещё не отключил. На стеллажах лежали ряды чипсов, присыпки для пончиков, две дюжины видов арахисового масла. Всё это ждало утра. Иногда из динамиков внутренней связи раздавался голос ночного менеджера: вызывал кого-то в четвёртый отдел или просто напоминал, что в пять утра приедет хлеб. Обычно к шести я выключал ноутбук, собирал инструменты в ящик, прощался с Джеем. Марк к тому времени уже уезжал собирать детей в школу, Адитья курил у служебного выхода, зябко кутаясь в свитер. Небо на востоке становилось бледно-зелёным, потом розовело у горизонта. Ветер к утру стихал, но ненадолго. К десяти он вернётся, холодный, как всегда несмотря на май на календаре. В отеле быстренько принять душ, занавески задёрнуть, карточку «не беспокоить» на ручку двери. И спать до полудня.

Днём я гулял. Медленно, без карты, куда глаза глядят. Виннипег — город, который не торопится себя показывать. Он не выстраивает достопримечательности в ряд. Не подсвечивает фасады. Наоборот, прячет всё, что можно. Я искал историю, а находил пустоту, с которой потом ещё долго разбирался.

В первый день я пошёл в центр. Бродвей — широкая, торжественная улица, как задумывали отцы-основатели, когда закладывали столицу этой провинции. Законодательное здание из серого известняка стоит в конце, как огромный саркофаг. На лестнице застыли бронзовые бизоны, какие-то толстые, неуклюжие, с поникшими головами. Их поставили в 1920-м, когда о восстановлении бизонов ещё никто не думал. Просто хотели добавить мощи. Внутрь я не пошёл. Не потому что не интересно. Просто в этот майский день хотелось быть на улице: ветер, редкое солнце, черно-белые сороки, которых нет в Торонто, сидящие на деревьях. Я обогнул здание и вышел к реке. Ассинибойн здесь узкая, грязная, берега зашиты в бетон. Стоял, смотрел, как вода несёт какой-то мусор: пластиковую бутылку, ветку, пакет. Никакой поэзии, никакой романтики. Но зато честно.

На второй день я поехал в Форкс. Место, как я уже знал, знаковое: здесь когда-то торговали индейцы, потом французы, потом компания Хадсон Бей, потом железная дорога, потом китайские рабочие, потом украинские и исландские переселенцы. Всё это за какие-то двести лет. Сейчас там построили рынок: стекло, бетон, высокие потолки, запах жареного лука и кофе. Я купил бублик с лососем за двенадцать долларов, сел на скамейку у воды и стал наблюдать. Мама с коляской, двое подростков на съёмных самокатах, старик в костюме с галстуком, который сидел на скамейке и задумчиво смотрел на реку, ничего не делая. Мне рассказывали, что в Форксе круглый год что-то происходит. Зимой каток под открытым небом. Летом концерты. В мае пока ничего, только холодный ветер с воды. Или я просто попал в перерыв между событиями. Но мне даже нравилась эта пустота. Когда нет фестиваля, видно само место.

Зашёл в музей прав человека. Это визитная карточка Виннипега. Огромное здание, обшитое по периметру стеклом, с длинным металлическим шпилем, который видно из любой точки города. Внутри было просторно, светло, идёшь всё время вверх по длинным пандусам, которые обвивают здание по спирали. Архитектор Антуан Предок специально сделал так, что ты поднимаешься всё выше и выше, как будто из тьмы к свету. Самые сильные залы те, где рассказывают про Холокост, про геноцид в Руанде и про канадские школы-интернаты для коренных народов. В последнем я задержался дольше всего. Всё-таки с Холокостом я знаком с Яд ва-Шем, и ничего нового не узнаю. А вот судьба местных индейцев не менее трагична. Стеклянные витрины с куклами, письма родителей, которых никогда не отправили, и чёрно-белые фотографии индейских детей, смотревших в камеру без улыбки. Последняя школа закрылась только в 1996 году. Я об этом знал, но видеть эти вещи своими глазами — совсем другое. Я обязательно расскажу о трагической истории коренного населения Канады подробнее, в одном из своих следующих путешествий. Это чёрный и неблаговидный период. Сто с лишним лет детей отрывали от семей, запрещали говорить на родном языке, насильно крестили, а многие из них не вернулись домой вообще. Их хоронили в безымянных могилах прямо за заборами школ. Правительство Канады официально признало это культурным геноцидом, но раны не заживают до сих пор. В Манитобе, где индейских общин много, эта боль особенно осязаема. Музей не лезет с моралью, не давит на жалость. Он без утайки показывает факты и даёт тебе сделать выводы самому. И от этого становится не по себе.

На одном из пандусов стоял канадский флаг. Обычный флаг в стеклянном ящике. Табличка объясняла: его носили на демонстрациях в шестидесятых, когда индейцам наконец дали право голоса. Флаг выглядел так, будто его стирали тысячу раз. Выцветший, с пятнами и бахромой по краям. Я прошёл почти до самого верха. Там, под шпилем, была узкая комната с белыми стенами и длинной скамьёй. Было совершенно тихо. Слышно только, как ветер гудит в металлических конструкциях снаружи. Я спустился вниз. На выходе нырнул в Коув, подземный переход к Форксу. Там снова ветер, и магазинные запахи, и люди с кофе. Как возвращение в обычную жизнь. Хорошо, что зашёл, музей оставил странное послевкусие. Посещение таких мест заставляет задуматься о судьбе человечества.

Третий день выдался солнечным. Я поехал в Сент-Бонифейс — французский квартал. Через мост Прованшера, который пересекает Красную реку, и ты уже в другой стране. Уличные знаки по-французски, булочные с круассанами, и шикарный собор. Старый, сгоревший, но с новым, встроенным внутрь. Такая мини-Оттава и Гатино. Собор Сент-Бонифейс я запомнил надолго. В 1968 году там случился пожар, от готического нефа остались только стены. И эти кирпичные, чёрные от копоти стены, теперь стоят как уличная декорация. А внутри спряталась маленькая новая церковь, скромная, почти без украшений. Заходишь через старые ворота, идёшь по траве, где когда-то были скамьи, и понимаешь: это не руины, это памятник. Живой. Рядом с собором дом-музей Луи Риэля. Основателя Манитобы, лидера метисов, повешенного за измену родине. Что интересно, в Канаде его то почитают, то проклинают. В Манитобе — точно почитают. Я постоял у его статуи, укутанной в шарф. Кто-то повязал, видимо, зимой да так и не снял. У него грустное лицо. Наверное, потому что уже тогда знал, чем всё кончится.

Вечером, перед сменой, я сидел в кафе «Марион-стрит». Заказал капучино и сэндвич из рваной свинины. Подавала девушка с акцентом, но на моё «мерси» улыбнулась и ответила: «бьенвеню». Мы перекинулись парой слов. Так называемый североамериканский «смол ток». Она приехала из Сен-Клода, три года назад, работает и учится на медсестру. Сказала, что хочет остаться в Виннипеге, потому что здесь тихо и дешевле, чем в Квебеке. Я удивился: Виннипег — дешевле? Она засмеялась: «Вы не видели цен на жильё в Монреале». Я ухмыльнулся про себя, думая про цены на недвижимость в Торонто.

Последний день. Четвёртая ночь позади, серверы работают, кассы настроены, и я свободен до вечернего рейса. Я поехал в Ассинибойн-парк, только не за зоопарком, а в павильон. Белое здание в греческом стиле, совершенно чужое среди прерий. Его построили в 1908 году как ботанический сад, потом был каток, потом концертный зал. Сейчас внутри проходной двор и какая-то выставка кактусов. Но мне понравилось, как солнце падает через окна на мраморный пол. Вообще, старые канадские здания умеют в эту неловкую красоту: пытаются быть Европой, а получается провинция, и в этом есть своё очарование.

Потом посетил Юнион-стейшн, старый вокзал, где уже почти нет поездов. Огромный зал с колоннами, пустой, как ангар. Пол надраен до блеска, и охранник в синей форме сидит у входа, листает журнал. Я спросил, можно ли сфотографировать. Он махнул рукой: «Да ради бога, всё равно никто не приходит». Сфотографировал. Столбы, потолок, пустоту. Выйдя, подумал: Виннипег — это город пустых залов. Памятников, которые ждут, музеев, в которые никто не ходит, рек, по которым ничего не плывёт. Но если приглядеться, если не спешить — эти пустоты начинают говорить.

После станции я поехал в Форт-Уайт. Это не зоопарк, а скорее заповедник прямо в городской черте, на западной окраине, где раньше были цементные карьеры. Их затопили, запустили рыбу, посадили траву, и теперь туда приезжают смотреть бизонов. Стадо там небольшое, может быть, голов двадцать. Они пасутся за высокой оградой, и когда смотришь издалека на чёрные мохнатые горы на фоне серого майского неба, трудно поверить, что ещё в середине девятнадцатого века этих животных были десятки миллионов. Они дрейфовали по прериям сплошным ревущим потоком, и индейцы, которые на них охотились веками, брали ровно столько, сколько нужно было на еду и шкуры. Всё изменилось с приходом бледнолицых. Сперва стройка железной дороги, для которой нужно было кормить строителей. Потом торговля шкурами. Выделанную бизонью кожу отправляли в Европу на приводные ремни для фабрик. А потом пришли охотники с винтовками, которые убивали ради языка или просто ради азарта. К 1889 году от шестидесяти миллионов бизонов осталось меньше тысячи. Америка чуть не уничтожила своё главное животное буквально за одно поколение. В Канаде спохватились в самый последний момент. В 1907 году выкупили последнее оставшееся стадо у одного из частников, кажется, меньше двухсот голов, и отправили в национальный парк Баффало в Альберте. От них и пошли все современные стада, включая это, в Форт-Уайт. Я стоял у металлической ограды, смотрел, как один старый бизон, огромный, с облезшим боком, лежал в грязи и жевал жвачку. Вокруг него суетился совсем молоденький телёнок, рыжий и несуразный. Бизон-папа был такой древний, что казалось он помнит то время, когда его предки владели всей прерией. Или нет, конечно. Просто ветер дул с полей, и трава ещё не поднялась, и весь пейзаж выглядел так же, как сто пятьдесят лет назад: бескрайняя серая равнина под низким небом. И природа вокруг, навивающая романтические размышления.

В аэропорту, сдавая ключи от Короллы, я порылся в бардачке, проверяя, не забыл ли чего. Нашёл старый чек из Макдоналдса за какой-то там год, пару мелких монет с иероглифами на аверсе и ручку. Всё это выбросил в мусорку у стойки возврата.

За четыре дня я так и не понял, нравится мне Виннипег или нет. По сравнению с другими столицами провинций: с сияющим Торонто, с элегантным Квебек-сити, с нефтяным Эдмонтоном или жеманной Викторией — он кажется скучным. Даже тихим. Нет здесь круглосуточного гула, небоскрёбы ниже, рестораны закрываются в десять, а улицы после девяти вымирают так быстро, будто кто-то вытаскивает штепсель из розетки. Виннипег не старается развлечь, не заигрывает с туристом, не подсвечивает себя в ночи. Но в этом и есть его шарм — шарм честной провинциальной неловкости. Город, который не научился себя продавать и оттого остался самим собой. На нём нет маски. Фасады исторических зданий соседствуют с парковками, французские булочные с заборами из рабицы, а роскошный когда-то вокзал пустует, потому что поезда больше не ходят. И в этой неряшливости, в этом нежелании прихорашиваться вдруг обнаруживается что-то трогательное. Виннипег не врёт. Он стоит себе на ветру уже полтора века, помнит наводнения и депрессии, бунты метисов и забастовки, и всё это так и застыло в его кирпичных стенах. Ни штукатурки, ни блеска, ни понтов. Город не пытается тебе понравиться. И именно за это его, пожалуй, и можно уважать.

Он стоит посреди бесконечных прерий. Ветер, река, пустые залы, нескончаемые поля, тянущиеся до самого горизонта. И, наверное, ему этого достаточно.