Я стоял у панорамного окна гостиничного номера на шестом этаже, а за стеклом медленно таял апрельский вечер над Эдмонтоном. Северная река Саскачеван, широкая и неторопливая, как сама история этого края, разрезала город надвое: на северную и южную части. Её тёмная, почти чернильная вода отражала первые огни, зажигающиеся в небоскрёбах делового центра. Вдалеке, в сумерках, угадывались очертания моста Хай-Левл, стальной артерии, соединяющей берега вот уже больше века. Фольксваген Таос, который я взял в прокат прямо в аэропорту, стоял на парковке отеля, готовый в любой момент увезти меня в любую точку этого города и далеко за его пределы.

Я здесь по работе, как всегда. Четыре ночи подряд мне предстояло ездить в один из «Волмартов» Эдмонтона, устанавливать кассовые аппараты и серверы с командой техников. Днём этого делать не получится. Магазин полон покупателей, их бесконечный поток не прерывается ни на минуту, а моя работа требует пустых проходов между стеллажами. Поэтому я сплю, когда солнце поднимается над прерией, и выезжаю на проект, когда город начинает засыпать. В этом есть своя, особая поэзия. Ты становишься ночным соглядатаем, безмолвным наблюдателем чужой жизни, и весь огромный Эдмонтон с его миллионом с хвостиком жителей на несколько часов превращается в твою личную сцену, пустую и залитую холодным светом фонарей.

Эдмонтон встретил меня холодом, и этот холод не отпускал ни на минуту. Середина апреля, а ветер всё ещё помнит зиму, дует с прерий неспешно, но основательно, пробирая до костей. Днём воздух прогревался до десяти–пятнадцати градусов, и на тротуарах появлялись люди в лёгких куртках, улыбавшиеся такой капризной весне. Но стоило солнцу склониться к закату, как температура ныряла к нулю или ниже. Я, живущий в мягком онтарийском климате, где апрель пахнет садами, готовыми вот-вот зацвести, кутаюсь в свитер и чувствую себя южанином, заброшенным в царство настоящей, не шуточной зимы. Но воздух здесь чистый и прозрачный, как горный хрусталь. Он бодрит, заставляет кровь быстрее бежать по жилам, а голову яснее думать посреди ночной смены. Это воздух прерий, воздух просторов, воздух, в котором слышится далёкое дыхание Скалистых гор, что ждут меня где-то на западе.

За четыре дня, между ночными выездами на рабочую точку и дневным сном, я почтил своим вниманием всё, что только можно было успеть. Город не спешил раскрываться, но я упрям, и у меня есть машина и карта в телефоне.

Начал я с долины. Эдмонтонскую речную долину местные называют своим главным сокровищем, и я теперь понимаю почему. Двадцать два парка, вытянутые вдоль реки на добрых тридцать километров — это не газончики между небоскрёбами. Это настоящая дикая природа, живая и дышащая, в двух шагах от делового центра. Я бродил по её тропам днём, когда солнце заливало всё вокруг ровным золотистым светом, а небо было чистым и прозрачным. Сосны здесь старые, корявые, с ветвями, изогнутыми северным ветром. Они помнят ещё первых поселенцев, тех, кто пришёл сюда через всю страну в надежде на лучшую долю. Белки и зайцы шныряли в прошлогодней листве, где-то в кустах ухал филин, а внизу, под крутым обрывом, несла свои воды река, с ошмётками тающих льдин. Я спустился к самому берегу по тропинке, усыпанной прошлогодними иголками. Вода была тёмной, почти чёрной, и лишь у самого края, где течение замедлялось, можно было разглядеть отражение облаков, плывущих высоко-высоко. Пешеходный мост перекинулся с одного берега на другой, изящный, как намёк на то, что всё в этом городе связано. Я стоял на его середине, глядя, как течение закручивает маленькие воронки у опор, и думал о том, что этот парк — лёгкие Эдмонтона. Они дышат за весь этот город нефтяников, трейдеров и правительственных клерков, и пока они дышат, город живёт.

Потом были пирамиды. Муттарт-консерваторию видно из многих точек города. Четыре стеклянные пирамиды, устремлённые в небо, как немые крики о вечном лете. Одна пирамида — тропики, влажные и жаркие, где пальмы упираются в стеклянный потолок и орхидеи цветут с вызывающей, почти неприличной яркостью. Войдя туда, я на минуту забыл, что за стенами апрельский холод. Воздух был тяжёлым от влаги, пахло землёй и цветами, и где-то капала вода, создавая ощущение вечного, не прекращающегося ни на секунду дождя. Другая пирамида — пустыня, иссушенная и терпеливая, где кактусы копят воду годами и цветут редко, но ослепительно. Третья — умеренный климат, с папоротниками и спокойной, зелёной красотой, напоминающей леса восточного побережья. Четвёртая меняется в зависимости от сезона, и в апреле там цвели тюльпаны и нарциссы, яркие пятна на фоне ещё не проснувшейся земли. Полвека стоят эти пирамиды, и полвека жители Эдмонтона приходят сюда, чтобы на час забыть о том, что за стенами холод и серое небо. Я задержался в тропической пирамиде дольше всего. Там было жарко, под тридцать, и я снял свитер, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие за ночь кости. Где-то в листве стрекотали цикады. Их завезли сюда специально, чтобы создавать нужную атмосферу. Я сел на скамейку у маленького прудика с карпами и просто сидел, глядя, как красные рыбины медленно кружат в мутноватой воде.

Спустившись в Старую Страткону, я попал в другой мир. Этот район на южном берегу считается душой Эдмонтона, его памятью, характером, тихой гордостью. Кирпичные здания девятнадцатого века, выкрашенные в тёплые, землистые тона, теснятся вдоль Уайт-авеню. Здесь нет небоскрёбов, нет стекла и бетона. Здесь есть история, осязаемая и живая. Я зашёл в маленькую кофейню с выцветшей вывеской, где пахло свежемолотыми зёрнами и выпечкой, заказал капучино и сел у окна. Мимо шли люди неторопливой, спокойной походкой. Студенты с рюкзаками, перекинутыми через одно плечо. Пожилая пара, держащаяся за руки. Она в ярко-красной куртке, он в клетчатой рубашке поверх флисовой кофты. Художник с этюдником под мышкой, торопящийся, видимо, к своему любимому месту у реки. Где-то вдалеке скрипка играла кельтский мотив, занесённый сюда шотландскими переселенцами больше ста лет назад. В этом районе очень сильно чувствуется связь с Шотландией, но по-своему, альбертская: более суровая, более нефтяная, более… северная. Я допил кофе и вышел. На углу висела табличка, рассказывающая о том, что именно здесь в начале двадцатого века находился самый первый китайский квартал Эдмонтона. Сейчас от него не осталось и следа, только память и эта табличка.

Я поднялся наверх, к зданию законодательного собрания Альберты. Это монументальное сооружение в стиле боз-ар стоит на высоком берегу реки, напоминая скорее европейский парламент, чем канадское правительство. Его тёмный и величественный купол отражается в полированных гранитных плитах площади, и в этих отражениях можно разглядеть облака, плывущие над городом. Я обошёл его кругом, читая памятные таблички, вмурованные в стены. Одна гласила, что именно здесь, 1 сентября 1905 года, была провозглашена провинция Альберта. Город, который тогда едва насчитывал несколько тысяч жителей, стал её столицей. В какой-то мере это было неожиданно. Калгари был больше, богаче, но Эдмонтон был удобнее расположен. Так часто бывает в истории: не всегда побеждают деньги, иногда побеждает география. А потом случилась нефть. Нефть, которая изменила всё. В 1947 году забил фонтан на месторождении Ледук, и Эдмонтон, бывший скромным перевалочным пунктом для золотоискателей, охотников и торговцев пушниной, превратился в нефтяную столицу Канады. «Ворота Севера» стали чёрным золотом, и этот нефтяной след чувствуется во всём: в деньгах, в архитектуре, в уверенной, немного самодовольной поступи города, который знает себе цену. Я постоял у подножия лестницы, глядя на бронзовую статую первого премьера провинции, убеждаясь в том, как много может изменить одна случайная скважина.

Но есть в Эдмонтоне и другая архитектура, та, что не построена, а осталась лишь на бумаге и в мечтах. В местном музее дизайна, куда я зашёл уже под вечер, я наткнулся на выставку несбывшихся проектов. Оказывается, в шестидесятые годы прошлого века здесь планировали возвести стометровую башню с вращающимся рестораном. Именно её в итоге построили в Калгари, и теперь она является символом южного соседа. А знаменитый архитектор Дуглас Кардинал, представитель коренных народов, придумал Индейский центр искусств на сваях. Пятилепестковую конструкцию из дерева и стекла, которая могла бы стать украшением неба Эдмонтона, парящей над речной долиной. Но не стала. Нефтяной бум сменялся спадом, нефть дешевела, нефть дорожала, проекты исчезали, как миражи в жаркой прерии. В этом есть что-то очень канадское, очень альбертское: ты можешь планировать будущее, рисовать чертежи и лелеять мечты, но экономика всегда имеет право вето, и её голос звучит громче голоса архитекторов.

Но главное, ради чего я почти не спал четверо суток, работая по ночам и выкраивая часы на дорогу, ждало меня за городом. Я выехал из Эдмонтона утром четвёртого дня, когда город ещё спал, и только редкие грузовики попадались навстречу, да фонари освещали пустое шоссе. Дорога на запад по Шоссе 16 — это отдельное путешествие, не похожее ни на что другое. Четыре часа пути, а кажется, что ты пересекаешь все мыслимые ландшафты на свете, каждый из которых прекрасен по-своему. Сначала прерия, плоская и бескрайняя, как стол, с фермами и стадами чёрно-белых коров, пасущихся на ещё жёлтой, прошлогодней траве. Небо над прерией бездонное, куполом накрывающее землю до самого горизонта, и облака в этом небе плывут медленно, величественно, как белые корабли. Потом начинаются предгорья. Холмы, покрытые тёмным еловым лесом, реки, несущие ледяную, мутно-зелёную воду с ледников. Лес здесь густой, почти непроходимый, и только иногда между стволами мелькают быстрые тени: то ли олени, то ли просто игра света и тени. А потом вдруг, без всякого предупреждения, появляются горы.

Скалистые горы в апреле — это не те открытки с лазурными озёрами и изумрудными лугами, которые продают в сувенирных лавках. Это суровое, первозданное, почти пугающее величие. Вершины, покрытые снегом, уходят в низкие облака, и не всегда поймёшь, где кончается гора и начинается небо. Ели, покрытые инеем, похожи на призраков, застывших в вечном ожидании. Реки ещё скованы льдом, но уже слышно, как под этим льдом ворочается вода. Весна пробивается даже здесь, в царстве вечного холода. Я выключил музыку в машине и опустил окно, несмотря на то что ветер был ледяным. Он хлестал по лицу, заставлял щуриться и сжимать челюсти, но в нём чувствовалась удивительная свобода. Абсолютная, первобытная, ничем не ограниченная свобода, которая бывает только в горах и только в такие моменты, когда ты совсем один на пустой дороге, и вокруг только белое и зелёное.

Джаспер оказался именно таким, каким я его себе представлял, и одновременно совсем другим. Это самый северный из великих национальных парков Канадских Скалистых гор, и он не такой разрекламированный, как его южный сосед Банф рядом с Калгари. Здесь меньше людей, больше тишины и гораздо больше дикости. В апреле туристический сезон ещё не начался, большинство гостиниц стояли закрытыми, и на сотни километров вокруг я был почти один на всей этой бескрайней, заснеженной территории. Только изредка попадались такие же, как я, одиночки на внедорожниках. Они молча кивали мне на встречных парковках и ехали дальше, в свою собственную тишину. Свернув на юг к 93 шоссе, я остановился у озера Малин, и зрелище, открывшееся передо мной, заставило меня замереть на несколько минут. Озеро лежало открытое, тёмно-синее у берегов и изумрудное ближе к середине, уходящее к подножию гор, которые, казалось, подпирали небосвод. Вода была яркой, почти неестественной зеленой, как будто нарисованной. Горы вокруг озера ещё хранили на вершинах остатки снега; кое-где из-под белого выступали тёмные скалы, покрытые лишайником, и эти чёрные пятна на серо-белом фоне создавали ощущение древней, дочеловеческой красоты. Я подошёл к самой воде, к каменистому берегу, усыпанному мелкой галькой. Вода была прозрачной до самых глубоких мест, и я видел, как у дна шевелятся длинные водоросли. Я прошёл метров двести вдоль кромки, и мир вокруг меня сузился до двух цветов: синей воды и серых скал. Неба почти не было видно за облаками, горы уходили в них своими вершинами, и я стоял на самой границе земли и воды. Маленькая, едва заметная точка посреди бесконечности. Ветер здесь дул сильнее, чем внизу, и я пожалел, что не взял с собой шапку. Но уходить не хотелось. Я стоял и слушал тишину, ту особую горную тишину, которая не бывает абсолютной. В ней всегда есть что-то: далёкий всплеск рыбы, шелест ветра в сухих ветках прибрежных сосен, редкий крик птицы, которую не видно в сером небе.

Я поехал в обратную сторону, свернул на просёлочную дорогу, которая вела к соседнему с Малин озеру Медисин. Дорога была местами влажной после недавних дождей, но арендованный Фольксваген Таос шёл уверенно. Озеро Медисин поражало контрастом: с одного берега на середину уходила полоса ярко-бирюзовой воды, а дальше, ближе к противоположной стороне, вода становилась тёмной, почти чёрной из-за глубины, словно провал в другой мир. От этого контраста захватывало дух: серые скалы над берегами, тёмная хвоя сосен, и посреди всего этого вода, играющая оттенками от изумруда до чернильной синевы. Я вышел из машины и пошёл по тропинке в сторону озера. Вода была прозрачной, как слеза, и на мелководье можно было разглядеть дно: камни, покрытые зелёным налётом, и какие-то коряги, принесённые течением. Говорят, это озеро питается подземными источниками, поэтому вода в нём всегда очень холодная, даже в самый тёплый день. Я наклонился и коснулся воды пальцем. Она была холоднющей, почти обжигающей, и после этого прикосновения палец болел ещё некоторое время. Но в этой боли была своя правда. Правда этого места, холодного, дикого и живого.

Ледник Колумбия остался в стороне от моего маршрута. В апреле туда ещё не пускают специальные автобусы-амфибии, да и без подготовки соваться на ледник было бы глупо и опасно. Но я видел его издалека, когда поднялся на один из смотровых холмов. Белый купол на горизонте сиял даже сквозь плотные облака, отражая тот скудный свет, который пробивался сквозь них. Это вечный лёд, наследие ледникового периода, сохранившееся здесь с тех времён, когда мамонты ходили по этим долинам. Он тает с каждым годом, учёные бьют тревогу, но пока он ещё здесь, пока ещё дышит холодом и сияет ледяным светом. Я постоял на холме, глядя на белый купол, и подумал о том, как ничтожна человеческая жизнь по сравнению с этой ледяной вечностью. Мы приходим и уходим, а горы остаются. Реки меняют русла, ледники наступают и отступают, а ветер дует так же, как дул тысячи лет назад.

На обратном пути в Эдмонтон я не торопился. Проект почти завершён, последняя ночь займёт буквально пару часов. Дорога была пустой, и я позволял себе останавливаться там, где хотелось, не глядя на часы. В одном месте я увидел стадо горных козлов на склоне. Они стояли неподвижно, серые на сером, и только их рога выдавали присутствие живых существ среди камней. В другом месте я остановился у маленького ручья и послушал, как журчит вода, извиваясь между камней. В третьем месте я просто сел на камень у обочины и смотрел на горы, на их тёмные вершины, на снег, на облака, цепляющиеся за скалы. Я почти не делал фотографий, телефон остался в машине на подзарядке. Мне хотелось просто запомнить эти виды, впитать их в себя, чтобы потом, в шумном Торонто, закрыть глаза и снова оказаться здесь, среди тишины и скалистого пейзажа.

Я вернулся в Эдмонтон поздно вечером, уставший как собака и продрогший до костей, но счастливый той особенной, горной усталостью, которая не тянет вниз, а, наоборот, наполняет чем-то светлым и чистым. В отеле, прежде чем залезть в душ перед последней ночью до отлёта, я заказал в лобби чашку горячего кофе и сэндвич. За стойкой стояла девушка с украинской фамилией на бейджике: Гриценко. Я посмотрел на её имя и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, произнёс, чуть запинаясь и вспоминая слова, которые не использовал уже много лет: «Добрий вечір, пані Гриценко. Як ся маєте?» Она подняла глаза, и на её лице появилась сначала лёгкая растерянность, а потом широкая, искренняя улыбка. «Ой, ви говорите українською?» — спросила она с таким удивлением, будто услышала голос из далёкого детства. Я сказал, что я не украинец, но родился на Украине во времена Советского Союза, и язык остался где-то глубоко в памяти, нетронутый, как старая фотография в альбоме. Она засмеялась и сказала по-английски, что сама, к сожалению, почти не говорит — третье поколение. Дедушка ещё знал, а она уже нет, только несколько слов да рецепты бабушки, записанные на смеси украинского и английского. «Але мені дуже приємно чути рідні слова», — добавила она с лёгким канадским акцентом, и в этом коротком диалоге, в этих неловких, но тёплых фразах вдруг проступила вся история эмиграции: потеря и память, разрыв и незримая связь, которая держится на нескольких фразах и запахе настоящего борща. Она рассказала мне, что её прадед приехал в Эдмонтон из-под Львова в 1907, и пока она говорила, я смотрел на её бейджик и думал о том, как много людей прошли этим путём, включая меня в далёких теперь девяностых. Это напомнило мне, что Эдмонтон — один из крупнейших центров украинской диаспоры в Канаде, а для западной части страны, пожалуй, самый значительный. Хотя самый высокий процент украинского населения, если верить статистике, всё же в соседней Манитобе, именно в Альберте и особенно в Эдмонтоне община оставила яркий заметный след. В городской архитектуре, в названиях улиц, в меню местных кафе и в ежегодных фестивалях, собирающих тысячи людей. Первые поселенцы из Восточной Европы приехали сюда в конце девятнадцатого века, привлечённые дешёвой землёй и обещаниями правительства. Они привезли свои традиции, свою кухню, свои вышитые рубахи и свои песни, и теперь здесь можно найти вареники с вишней в любом более-менее приличном заведении. Такая вот она, Канада. Как лоскутное одеяло из культур, сшитое крепкой нитью общего холода и общей надежды на лучшее будущее.

На прощание, уже перед самым отлётом, я заехал в Торговый центр «Вест Молл». Я слышал о нём много, и всё, что я слышал, оказалось правдой, и даже больше. Это уже не просто торговый центр в привычном понимании этого слова. Это целый город под одной крышей, город, который живёт своей, особенной жизнью, не зависящей от того, что происходит за его стенами. Я зашёл внутрь через один из многочисленных входов, и первое, что меня поразило — это масштаб. Коридоры тянулись вдаль, уходя за горизонт, и казалось, что им нет конца. Людей было много, несмотря на будний день. Семьи с детьми, подростки, пенсионеры, туристы. Все они куда-то шли, что-то покупали, ели, смеялись, и в этом постоянном движении была своя, почти гипнотическая энергия. Самое удивительное в этом торговом центре — это его аттракционы, которых здесь больше, чем в иных парках развлечений. Я увидел пиратский корабль в натуральную величину, стоящий посреди искусственного озера. Его мачты уходили в высокий стеклянный потолок, паруса были надуты, хотя ветра внутри не было, и казалось, что корабль вот-вот отчалит в своё корсарское плавание. Рядом с озером находился аквапарк с волнами, я слышал его шум ещё издалека, этот ритмичный плеск и детские восторженные визги. Стеклянный купол аквапарка пропускал естественный свет, и в этом свете вода казалась ярко-голубой, почти карибской. Дальше был ледовый каток, где катались фигуристы-одиночки и пары, держащиеся за руки, и их коньки оставляли на льду длинные белые дуги. Был здесь и мини-гольф, и кинотеатр на два десятка залов, и сотни магазинов. От дешёвых сетевых до дорогих бутиков с итальянской кожей и французскими духами. Я побродил по этому городу-в-городе около трёх часов, заходя в те магазины, которые привлекали моё внимание, и просто глазея по сторонам, как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов.

В одном из многочисленных фуд-кортов я нашёл то, что искал: зелёные луковые лепёшки, местный колорит, о котором мне рассказывали в Торонто. Очередь за ними стояла приличная, человек пятнадцать, но я терпеливо ждал, наблюдая, как повар ловко раскатывает тесто, посыпает его зелёным луком и чем-то ещё, пахнущим пряно и вкусно, и отправляет на огромную сковороду. Лепёшки оказались хрустящими снаружи и мягкими внутри, с ярким, свежим вкусом лука и какой-то тайной специей, которую я так и не смог определить. Я взял две, сел за свободный столик у окна и смаковал, глядя, как за стеклом проплывают люди с покупками, а где-то вдалеке на льду кружат фигуристы. В этот момент я почувствовал себя не туристом и не командированным специалистом, а просто человеком, который оказался в нужное время в нужном месте и наслаждается моментом.

Перед уходом я ещё раз прошёлся по главной галерее, где под высоким стеклянным потолком гуляли семьи с детьми и парочки, держащиеся за руки. В спортивном магазине у выхода я задержался у витрины с атрибутикой «Эдмонтон Ойлерз». Это местная хоккейная команда, чьи болельщики считаются одними из самых преданных во всей лиге. Синие и оранжевые свитера, кепки с логотипом в виде капли нефти, шарфы с надписью «Вперёд, Ойлерз!», всё это напоминало о том, что хоккей здесь не просто спорт, а религия. Особенно когда команда великого Уэйна Гретцки выигрывала кубки в восьмидесятых и когда теперь, спустя десятилетия, город снова верит в чудо. Я постоял, разглядывая старые фотографии легенд на стенах, и пошёл дальше. Без покупок, но с ощущением, что прикоснулся к чему-то важному для этого города.

В аэропорту Эдмонтона, дожидаясь посадки на рейс в Торонто, я сидел у огромного окна и смотрел на взлётную полосу. За окном было серое, низкое небо, лёгкий ветер гнал по бетону мелкую пыль. Самолёты взлетали и садились в обычном рабочем режиме. Я смотрел на эту деловую суету и думал о том, как много вместили в себя эти четыре дня. Четыре ночи работы в пустом супермаркете, когда я управлял командой установщиков, настраивал серверы, а за окнами «Волмарта» было темно и безлюдно. Четыре дня, выкроенных из сна и отдыха, когда я колесил по городу и окрестностям на арендованной машине, впитывая в себя Эдмонтон. Его холод, его пирамиды, его речную долину, его горы, его бескрайние прерии и этот странный, противоречивый, но такой живой дух. Объявление о посадке прозвучало как мягкий, но неумолимый сигнал возвращения. Я встал, подхватил сумку с ноутбуком и направился к посадочному шлюзу. В кармане куртки лежала маленькая сосновая шишка, подобранная на тропе в речной долине. Она пахла смолой и холодом, и этот запах казался мне сейчас самым правильным в мире. Эдмонтон не пытался мне понравиться. Он не улыбался, не заигрывал, не притворялся тем, чем не является. Он оставался самим собой: суровым, холодным, нефтяным, немного украинским, немного кельтским, первобытным и современным одновременно. И в этой его честности была своя, особая красота.

Самолёт дёрнулся, тронулся с места, выруливая на взлётную полосу. Я пристегнул ремень, достал наушники и включил баллады «Скорпов», чтобы заглушить рёв двигателей и сохранить внутри то странное, щемящее чувство, которое остаётся после настоящего путешествия. Чувство, что ты прикоснулся к чему-то большему, чем просто другой город. Ты прикоснулся к Северу. Настоящему, дикому, свободному Северу, который не прощает слабости, но щедро награждает тех, кто готов смотреть ему в лицо. Шасси оторвались от земли, и Эдмонтон остался внизу. Блестящая россыпь огней на темнеющем фоне прерии, маленький островок тепла и жизни посреди бескрайнего холода. Но этот островок горел ярко, и я знал, что когда-нибудь я сюда вернусь. Может быть, не по работе. Может быть, просто так, чтобы снова подойти к изумрудному озеру Малин, послушать тишину и почувствовать, как ледяной ветер с гор шевелит волосы.