«В нашем обществе те, кто лучше всех осведомлен о происходящем, меньше всех способны увидеть мир таким, каков он есть. В общем, чем больше понимания, тем сильнее иллюзии: чем умнее, тем безумнее» (С) Дж. Оруэлл

---

Открыв входную дверь, я бросил связку ключей на полочку. Металл звякнул о дерево, рассыпав в воздухе короткие, звонкие ноты. Расшнуровав и сняв туфли, отфутболил их в открытый шкаф у двери. Кожаные ботинки залетели внутрь, подпрыгнув, как усталые звери, забившиеся в нору.

Чёрт, сегодняшний день вымотал меня на славу. Голова гудела, будто внутри орал хор рассерженных шершней. Единственное, о чём я мечтал, держа руки на руле и давая себе пощёчины время от времени, чтоб не заснуть, — это доползти до своей спальни и, не раздеваясь, рухнуть в тёплые объятья постели. Найдя в себе последний резерв сил, заполз-таки в душ и ополоснулся. Вода смыла пот и городскую пыль, но не усталость. Выйдя из ванны и перешагнув через голодного кота — тот мяукнул, блеснув в полумраке изумрудными глазами, — спустился на кухню. Положил горемыке полную миску еды, глотнул немного воды и поднялся наверх, в спальню. Всё, прощай, Вселенная, на ближайшие восемь часов можешь забыть про моё существование. Подушки приняли мою голову в свои объятия, а пуховое одеяло обняло, мягкое и тяжёлое, словно облако, решившее прилечь отдохнуть именно на мне. Я расслабился, чувствуя, как слабость растекается по телу, заполняя каждую клеточку моего бренного организма…

Меня разбудил стук в дверь. Громкий, настойчивый, будто кто-то колотил тростью по дереву, насильно толкая меня к пробуждению. Матеря всё на свете, я спустился вниз и открыл. На пороге стоял человек.

— Здравствуйте!

Его голос прозвучал неестественно бодро, словно камертон, ударивший по тишине.

— Чего надо, милейший? — спросил я спросонья, пытаясь разодрать веки.

Выглядел он помпезно. Белая манишка сияла под тусклым светом коридорной лампы, позолоченные пуговицы поблёскивали, словно маленькие солнца. Стоячий воротник впивался в его шею, как оправа в драгоценный камень. Синие брюки в тёмную клетку с подворотом и на штрипках лежали безупречными стрелами, а чёрные туфли с заострённым носом сверкали, будто только что отполированные. И, конечно, шляпа в стиле а-ля Пуаро: чёрная, с узкими полями, будто сошедшая со страниц детективного романа. В руке он держал трость. Тёмное дерево с серебряным набалдашником, на котором что-то было выгравировано. Я остолбенел на секунду. Даже кот, обычно не упускающий случая проскользнуть в открытую дверь, застыл на пороге, уставившись на незнакомца широкими зрачками. Незнакомец улыбнулся.

— Молодой человек, позволь предложить тебе свой товар. Я уверен, ты обязательно найдёшь что-нибудь себе по душе.

Уже открыв рот, чтобы послать этого коммивояжёра куда подальше, я на секунду задумался. Не знаю, что именно заставило меня сглотнуть грубые слова и вместо них пробормотать:

— Заходите, — распахнув дверь шире.

— Не волнуйся, ты не первый, кто так реагирует на моё появление. И, поверь, я прекрасно знаю, что ты хотел сказать. — Он лучезарно улыбнулся.

Когда он переступил порог, воздух в комнате словно загустел, наполнившись запахом старых книг, пыли и чего-то давно забытого, далёкого, как воспоминание о доме, которого больше нет. Усевшись на мой потёртый диван, он опёрся на трость с набалдашником и произнёс:

— Представлюсь, пожалуй. Меня зовут Жан Солетюд. Вот уже почти век я продаю свой товар людям. До этого мою должность занимал один испанец по имени Хуан Соледад, но он был отстранён от работы по… техническим причинам. — Он усмехнулся, и в уголках его глаз заплясали тени. — До него было ещё много других. Немец Ганс Эйнземкейд, например. И я, как и все мои предшественники, продаю Одиночество.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес этого слова.

— Никогда не случится так, что люди будут жить без него. Ведь оно самый ходовой товар во всём вашем мире. Одиночество — это то, что удерживает чаши весов между добром и злом в равновесии.

Я приподнял бровь и негромко хмыкнул.

— Ты удивлён, — сказал человек с тростью, и его глаза блеснули, как два обсидиановых осколка. — Это правда. И, может быть, когда-нибудь ты это поймёшь. Мне этого не удалось, к сожалению. Хотя я и продаю одиночество уже девяносто девять лет и одиннадцать с половиной месяцев. Довольно долго по вашим меркам, не правда ли?

— Смотря с чем сравнивать, — сказал я, чувствуя, как в комнате становится чуть холоднее. — Один мой тёзка в своё время тридцать три года на печи пролежал, а потом вмиг прославился.

Жан ухмыльнулся, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу за ногу:

— Не знаком.

— И как вы находите клиентуру? — спросил я.

— Никак. Они сами находят меня. — Жан усмехнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то древнее, как трещины на старых фресках. — Люди открывают двери отчаяния в свою душу, сеют в ней семена отчуждённости, безразличия и отстранённости. Всё, что я должен сделать, — это прийти к ним и принять плату. Вот и всё. — Он провёл пальцами по набалдашнику трости, и тот сверкнул, будто живой. В воздухе запахло чем-то горьким. — Мой товар невозможно выбросить или избавиться от него другим способом. Одиночество всегда будет твоим спутником вплоть до твоей кончины.

Он наклонился вперёд, и тени на его лице стали глубже:

— Естественно, можно попытаться обмануть себя, вообразив, что ты не одинок. Купить попугайчика, приютить котёнка, создать семью, наладить связь с забытыми друзьями. — Его голос понизился до шёпота, похожего на шелест сухих листьев. — Но неосознанно одиночество будет выедать тебя изнутри, при этом регулярно отсылать мне плату в виде вечерних депрессий, полуночных слёз или утреннего похмелья. Полный спектр отрицательных эмоций, пылающий всеми цветами радуги. Каждому оттенку — свой пузырёк. Это и есть моя валюта.

Он провёл рукой по воздуху, и на мгновение мне показалось, что в полумраке комнаты замерцали сотни стеклянных сосудов: алых, как запёкшаяся кровь, синих, как глубокая тоска, и чёрных, как бессонная ночь.

— Все собранные пузырьки выкладываются на полки в моём кабинете, каждому оттенку — своё место. Рядом с моей коллекцией, вдоль противоположной стены, тянутся стеллажи продавца Любви. Наша задача — следить, чтобы количество пузырьков было равномерным у обоих.

В его глазах отразилась горькая ирония:

— Правда, уже несколько десятков лет я почти освобождён от работы. Люди сами стали делать за меня моё дело. Мне почти не нужно никуда ходить. Вы приносите мне пузырьки сами, давно обойдя моего соперника по их количеству.

— Это как? — удивился я.

Жан вздохнул:

— Слова. Задумывался ли ты, какую силу над нами имеют слова? — Тень от его трости удлинилась, коснувшись моих ног. — Одна-единственная фраза, обронённая в пылу гнева, может убить надежду на корню, заставить сделать необдуманный шаг, испугать до оцепенения или вырвать человека из реальности. Или когда слово несёт в себе осуждение…

Он прищурился, и в его взгляде заплясали отблески чужих воспоминаний.

— Порой достаточно одного-единственного слова, чтобы мой товар был куплен, а плата получена. И чем ближе тебе человек, раненый этим словом, тем выше плата. Напрасно люди не придают значения тому, что слетает с их уст. — Он тихо ударил тростью об пол. — И не только слова. Каждое необдуманное действие, каждый безразличный шаг — и ты уже становишься моим покупателем. Друг просит о встрече, чтобы попрощаться перед отъездом. Но у тебя нет времени. А кто знает, что написано в книге его судьбы? Может, это последняя встреча, и… вот он, первый шаг к моему товару, который всегда в цене. Или вот: какое одиночество испытывает в душе жена алкоголика, ежедневно ждущая мужа и гадающая, в каком состоянии он вернётся на этот раз? Придётся ли ей утром встать пораньше, чтобы замазать синяки толстым слоем косметики, а потом ловить немое сочувствие в глазах коллег и шёпот подруг за спиной?

Его голос стал резким, как лезвие.

— А есть ли уверенность, что случайная встреча, необдуманное решение и мимолётная страсть — это не будущая жизнь ребёнка, проведённая в детском доме? Ребёнка, чьё одиночество предопределено ещё до его появления на свет. А как часто нервные срывы, бытовые неурядицы, стрессы и неудачи делают так, что человек перестаёт мечтать, теряет смысл жизни или просто уходит в себя? — Он развёл руками, и его тень на стене расплылась, как клякса. — Вот тогда мой товар раскупают в огромных количествах, а плата за него течёт рекой. Люди сами щедро раздают одиночество всем вокруг и даже не подозревают, что истинное значение слова «любовь» не в том, чтобы её искать, а в том, чтобы её давать.

Вдруг его лицо смягчилось, и в глазах появилось что-то похожее на жалость.

— Те, кому удаётся это понять, начинают наполнять уже совсем другие пузырьки на противоположной стене…

Он замолчал, уставившись невидящим взглядом на набалдашник своей трости. Руны на нём слегка мерцали.

— Что именно из этого списка вы хотите продать мне? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко во внезапно наступившей тишине.

Жан медленно поднял на меня взгляд. Его глаза казались почти прозрачными, будто выцвели от долгого созерцания человеческого горя.

— Я пришёл к тебе не для того, чтобы продавать, — произнёс он. — Моя каденция подходит к концу. Я хочу предложить тебе свою должность. Если ты согласишься, тебе будет дарована вечная молодость на весь период пребывания в роли продавца одиночества. Ты забудешь, что такое болезни, голод, нужда. Всё, в чём ты будешь нуждаться, окажется в твоём полном распоряжении.

Его пальцы нервно постукивали по трости, выбивая странный ритм, словно отсчитывая последние минуты своей службы.

— Ты можешь остаться на вторую, и даже третью каденцию, как сам захочешь. А если учесть нынешнее положение вещей… — Его губы искривились в горькой усмешке. — Так и работы как таковой почти нет. Только вовремя веди аудит пузырьков и пиши отчёты.

Он раскрыл ладонь. На её морщинистой поверхности стоял маленький пузырёк, светящийся тусклым зелёным светом, будто кусочек болотного огня, пойманный в стеклянную ловушку. Сургучная печать на пробке была украшена знаком, напоминающим переплетённые в бесконечный узел три стрелы.

— Всё, что тебе нужно сделать — выпить вот это.

Я не мог оторвать взгляд от мерцающего сосуда. Его свет пульсировал в такт моему дыханию, то усиливаясь, то затухая.

— Если всё так радужно, почему вы не хотите продолжать дальше? Вечная молодость — это же так заманчиво, — прошептал я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Жан молчал так долго, что я уже решил, будто он не станет отвечать. В комнате висела тяжёлая тишина, наполненная шепотом давно забытых обид и невысказанных слов. Когда он наконец поднял глаза, в них отразилась такая бездонная тоска, что мне захотелось отвернуться, спрятаться от этого взгляда, пронзающего душу как зимний ветер.

— Очень заманчиво, — произнёс он наконец, его голос прозвучал как скрип старых половиц в заброшенном доме. — Но даже вечная молодость становится проклятием, когда ты вечен, а всё, что ты любил — нет.

Он протянул мне руку с пузырьком. Мой взгляд был прикован к нему. Я ощущал тяжесть этого выбора, и думал. Но мысли мои кружились не вокруг выгод, которые сулило согласие. Они уносили меня гораздо дальше, в самую суть человеческого бытия. Мы все давно и прочно запутались в этой жизни, словно мухи в паутине собственных иллюзий. Вековой опыт предков проходит сквозь нас, как сквозь сито, не оставляя и следа. Мы продолжаем наступать на те же грабли, что и наши деды, вместо того, чтобы убрать их с дороги или хотя бы прибить к придорожному столбу, в назидание идущим следом. Мы строим воздушные замки на зыбком песке своих фантазий, пишем вилами по воде наших сомнений, выдаём желаемое за действительное. Жизнь — не компьютерная игра, где нужно собирать предметы, чтобы выбраться из лабиринта. В реальности всё лежит на поверхности, нужно лишь научиться видеть факты, а не выдуманные нами же истории. Пузырёк в руке Жана вдруг вспыхнул ярче, будто реагируя на мои мысли. Его зелёный свет отбрасывал на стены странные тени, очертания одиноких фигур, сгорбленных под тяжестью невысказанных слов и непрожитых жизней.

Я взглянул Жану прямо в глаза, ощущая, как по спине пробегают ледяные мурашки:

— Я всё понял. Думаю, наш разговор закончен, Жан. Я не заинтересован в вашем предложении. Приятно было познакомиться. Я вас провожу, — сказал я, поднимаясь с кресла, которое скрипнуло подо мной, будто возмущаясь резким движениям.

Продавец одиночества замер на мгновение, его тёмные глаза, словно два бездонных колодца, впивались в меня, пытаясь прочесть что-то в глубине моей души. Затем он медленно поднялся, опираясь на резную трость, которая с лёгким стуком коснулась паркета.

— Наверное, я ошибся с выбором кандидата, — прошептал он. — Может, ты и прав. Хотел бы я, чтобы сто лет назад, когда мне показали этот пузырёк, я смог ответить отказом. Ну что ж, прощай.

Сделав несколько шагов к двери, его силуэт вдруг замер. Не поворачиваясь, он бросил:

— Знаешь, иногда я завидую Хуану Соледаду.

— Это тот, кто был до вас? Которого отстранили по «техническим причинам»? — спросил я, чувствуя, как в горле пересыхает.

— Он самый, — Жан обернулся, в его улыбке не было ни капли тепла.

— Дайте угадаю, «техническая причина» — верёвка и мыло?

— Нет, — его губы искривились в гримасе. — Цианид. Это единственный способ уволиться досрочно.

Повернувшись, он направился к выходу. У двери его рука поднялась, чтобы надеть потрёпанный котелок — последний штрих к образу, словно сошедшему с гравюры. Дверь скрипнула, пропуская его, и захлопнулась с глухим стуком. Я стоял в прихожей, прижав ладонь к холодной поверхности двери, и сквозь матовое стекло наблюдал, как его силуэт медленно растворяется в утреннем тумане, будто его никогда и не было. Внезапно в моей руке зазвонил телефон. Я машинально нажал кнопку ответа, но пронзительный звон не прекращался. «Что за чёрт?» — выругался я, в ярости тыкая в экран. Звонок продолжался, настойчивый и неумолимый, как морской прибой.

Я открыл глаза…

На тумбочке звенел телефонный будильник. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы, рисовали на стене причудливые узоры. Мой кот, пушистый серый комок терпения, сидел на краю кровати, его зелёные глаза требовательно следили за каждым моим движением. Я сел на кровати, протирая лицо. «Приснится же…» — подумал я, чувствуя странный осадок на душе, будто после долгого тяжёлого разговора. Подойдя к окну, я посмотрел на улицу. За ночь выпал снег, превратив двор в девственное белое полотно. Моя машина, оставленная у ворот, теперь напоминала заснеженный холм с торчащими «ушами» боковых зеркал. Потянувшись, я начал зевок, но так и застыл с руками за головой и полуоткрытым ртом. Моё внимание приковал предмет на подоконнике. Между горшком с цветущей геранью и игрушечным солдатиком, оставшимся с детства, стоял маленький пузырёк. Его стеклянные стенки излучали тусклый зеленоватый свет, будто в глубине плескалось море из забытых снов…