Записки копаря

«Чтобы создать бессмертное произведение, нужно согласиться умереть» (С) Альбер Камю

Моя жизнь — это холст, выкрашенный в оттенки серого. Не благородный врубелевский жемчуг, а цвет пыли на подоконнике, смешанной с графитовой крошкой от карандашей, и цвет душного городского неба за окном. Для меня серый это не отсутствие цвета, а его квинтэссенция, тихая симфония ахроматики, которую я разучился слышать. Я ординарный художник. Это не скромность, а констатация факта, такого же неоспоримого, как запах скипидара и льняного масла, въевшийся в стены вперемешку с ароматом дешёвого табака и вчерашнего кофе, с кисловатым привкусом краски, вечно преследующим мои губы.

«Справедливость без мудрости значит много, мудрость без справедливости не значит ничего.» (С) Цицерон

Воздух в Сакраменто был сухим и горячим, пах жжёным миндалем с полей и асфальтом, раскалённым за день. Я сидел в полумраке задней комнаты бара в старом городе, где тёмное дерево и кожа сидений хранили прохладу, а также тайны тех, кто предпочитал не попадаться на глаза. Я повернул стул вплотную к стене, чтобы видеть вход. Чистый инстинкт, никакой паранойи. В моём ремесле правильные привычки — это всё, что отделяет тебя от внезапной пули или пожизненного заключения. Я не испытывал отвращения к своей работе. Это ремесло, требующее точности и бесстрастия, как хирургия, только инструменты и результаты иные. Я — последняя инстанция в спорах, где закон бессилен или слеп. И я никогда не осуждал своих клиентов.

Я стоял на набережной Галифакса, а солнце, холодное и яркое, как полированный камень, рассыпало по воде миллиарды слепящих бликов. Атлантический океан здесь не синий, а скорее свинцово-серый, суровый и бесконечно глубокий. Он дышал влажным, солёным воздухом, который обжигал щеки и проникал под одежду, напоминая, что я всего лишь гость в этом царстве ветра и воды.

«Память, агент Старлинг, заменяет мне вид из окна.» (С) Х/Ф «Молчание ягнят»

Солнце заливало город щедрым, почти летним светом, превращая стеклянные фасады небоскрёбов в сверкающие зеркала. Небо над Манхэттеном было ясным, без единого облачка. Глубокое, пронзительно-синее, как океан, перевёрнутый вверх дном. Воздух звенел от прозрачности, и даже далёкие силуэты Бруклина и Статуи Свободы виднелись с непривычной чёткостью.

«Кто не любит собак, тот не любит верность.» (С) Генрих Манн

Конец службы. Эти слова висели в насыщенном запахами воздухе аукционного зала тяжелее свинца. Гул приглушенных голосов под высокими сводчатыми потолками, холодный блеск хрустальной люстры, отражающейся в темном дереве подиума, — всё это было чуждо и враждебно. Для десятилетней полицейской овчарки по кличке Рекс это означало не пенсию, а изгнание. Сейчас он неподвижно стоял на постаменте как живой экспонат, выставленный на торги, а аукционист в белых перчатках, словно дирижер, управлял волнами взлетающих цен, обращаясь к публике бархатистым, поставленным голосом. Мир Рекса, состоявший из запаха кожаного ремня амуниции, оружейной смазки, уверенного голоса хозяйки и чёткого ритма дежурств, рухнул два месяца назад.

«Самое трудное для человека — признать, что он не в центре мирозданья, а на его периферии.» (C) Сомерсет Моэм

Зал Генеральной Ассамблеи ООН, обычно шумный и наполненный переговорами на сотнях языков, сегодня замер в напряжённом молчании. Высокие потолки, украшенные символами мира, давили на собравшихся, а мягкий свет прожекторов выхватывал из полумрака строгие лица глав государств, генеральных секретарей и советников. Все они сидели необычно прямо, будто школьники перед экзаменатором, от которого зависит их судьба.  

«Самые худшие болезни не смертельные, а неизлечимые» (С) Мария фон Эбнер-Эшенбах

Я просыпаюсь медленно, как будто всплываю из глубин бездонного озера. Потолок над головой знакомый, но почему-то кажется, что между мной и ним толстый слой ваты. Воздух плотный, наполненный полузабытыми запахами: лекарств, варенья, пыли на старой книжной полке.  

«Мы живём на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния» (С) Г. Ф. Лавкрафт

Я стоял перед массивными дубовыми дверями библиотеки, чувствуя, как холодный горный ветер треплет мои волосы и проникает под одежду, заставляя содрогаться от промозглой сырости. Долгий путь по узкой тропе, вьющейся между скал, оставил в мышцах приятную усталость, а в душе трепетное ожидание. Двери скрипнули, открываясь, словно нехотя впуская меня внутрь, как будто здание взвешивало, достоин ли я переступить его порог. За ними открылось пространство, погружённое в полумрак, пронизанный золотистыми лучами, пробивающимися сквозь высокие витражные окна. Воздух внутри был густым, пропитанным терпким ароматом старых книг, вековой пыли и пожелтевшего пергамента. Вокруг витала аура мудрости веков, словно сами стены хранили немые знания прошлого, не желая отпускать их в мир.

«День окончен, но стал ли он твоим?» (С) А. Покрышкин

Затянутое низкими облаками небо давило на землю, словно серое одеяло. Воздух был густым от запаха бензина и гари. Где-то за линией фронта горели деревни, и ветер доносил едкий дым. Аэродром, вырубленный в хвойном лесу, жил в напряжённом ритме войны: по краю взлётной полосы, укрытые маскировочными сетями, стояли заправщики, а из ближайшего ангара доносился лязг инструментов — механики в промасленной одежде торопились подлатать к вылету очередную повреждённую машину.

«Здесь, где у всех на глазах величавого амфитеатра
Сооружение идет, были Нерона пруды…
Рим возродился опять; под твоим покровительством, Цезарь,
То, чем владел господин, тешит отныне народ.» (C) Марциал

Дымчатый рассвет застилал арену, смешиваясь с пылью, поднятой ночными ветрами. В тени разрушенных трибун двое мужчин стояли друг напротив друга, держа в руках деревянные мечи. Старый гладиатор, чьё тело было испещрено шрамами, со взглядом холоднее зимнего рассвета, смотрел в глаза стоящего напротив. Юный боец, ещё не нюхавший песка реальных битв и готовившийся к своей первой службе в северных легионах, нервно теребил рукоять тренировочного меча.

«Все люди хотят жить долго, но никто не хочет быть старым.» (С) Джонатан Свифт

Вечер опускался над городком медленно, точно так же, как старик напротив меня опускался в кресло на веранде. Деревянные доски скрипели под его весом, а в воздухе витал запах жасмина, смешанный с дымом далёких костров. Он поправил плед на коленях, достал трубку, но не закурил. Просто сжимал её в пальцах, будто боялся, что и она со временем рассыплется в прах.

«Если тебе хочется такси, а судьба предлагает автобус — выбирай автобус, ибо он следует по расписанию» (С) Владимир Савченко

Я чиркнул зажигалкой, прикурив, глядя в темноту через лобовое стекло. Впереди плыли тени, знакомые до одури. Очередной адрес, очередной пассажир. Сколько их уже было? Тысячи? Миллионы? Я давно сбился со счета.

«Пожарные никогда не умирают. Они просто навсегда горят в сердцах людей, которых они спасли». (С) Сьюзен Дайан Мерфри

Дымовая завеса. Густая, плотная, как дёготь. Она не просто окружает, она давит, заполняет легкие, пропитывает кожу. Я ползу по полу, цепляясь за шершавый бетон, и каждый вдох даётся тяжело. Где-то рядом трещит рация, но голоса в ней сливаются в один сплошной шум, будто кто-то кричит сквозь толщу воды.

«Это мой мир. Щедрый и безграничный, шумный и безалаберный. Человеческий. Он станет лучше, изменится вместе с нами, только надо верить в это. Не блуждать в лабиринтах, когда выход рядом. Не влюбляться в отражения, если рядом живые люди.» (С) Сергей Лукьяненко «Лабиринт отражений»

Горячий пар затянул зеркало в ванной плотной пеленой. Гектор Шульц, устало потирая виски, шагнул под почти обжигающие струи воды. Он ненавидел эти минуты слабости, когда тело требовало отдыха, а разум выключался, переставая подсчитывать маржу и убытки. Но сегодня даже душ не смывал с него тяжёлого чувства.

«Чтобы понять, есть ли у животных душа, надо самому иметь душу.» (C) Альберт Швейцер

Вечернее солнце пробивалось сквозь высокие окна лаборатории, играя бликами на стенах и окрашивая их в тёплые оттенки янтаря. Пылинки кружились в лучах, будто пытаясь уловить последние капли света перед наступлением сумерек. За столом, покрытым схемами и чертежами, сидел человек в белом комбинезоне. Тайлер Джонс, ведущий кибернетик корпорации «Nexus», делал какие-то расчёты и вносил их в лежащий на столе планшет. Перед ним стоял робот модели «Nexus-7», его гладкий корпус отражал блики заката, придавая ему почти живое сияние.

Я летел на восток, к краю залива Святого Лаврентия, где атлантические ветра переплетаются с запахом солёных брызг. Туда, где лежит остров, будто вырезанный из бархата и глины. Самолёт рассекал облака, оставляя за собой лишь тонкую полосу инверсионного следа, пока внизу не засинела вода. Мост Конфедерации, длинный, как забытая мысль, тянулся над проливом Нортумберленд, и я вглядывался в иллюминатор, пытаясь угадать, где кончается бетон и начинается отражение. 13-километровый исполин, чудо инженерной мысли, соеденивший остров с материком в 1997 году.

«Победа достается тому, кто сделал ошибку предпоследним.» (С) Савелий Тартаковер

Самолёт мягко покачивался в облаках, будто небесный корабль, затерянный между мирами. За иллюминатором раскинулась бездонная пустота ночи. Чёрное зеркало, в котором тонули звёзды, словно последние искры угасающей вселенной. Гроссмейстер Михаил Орлов вглядывался в тёмное стекло, где его блёклый силуэт казался призраком из другой жизни: сетка морщин у глаз, как трещины на потрёпанной шахматной доске, лёгкая седина в волосах — пепел прожитых лет, губы, сжатые в тонкую нить немого вопроса. Он только что выиграл чемпионат страны. Он должен был чувствовать триумф, ликование, огонь победы. Но внутри была лишь тишина. Глухая, бездонная, как вакуум за бортом.

«Нет ничего лучше, чем возвращаться туда, где ничего не изменилось, чтобы понять, как изменился ты сам» (C) H. Мандела

Мороз сковал город ледяными тисками. Фонари, затянутые маревом снега, светили тускло, словно нехотя. Ветер выл в узких переулках, срывая с крыш снежные шапки и швыряя их под ноги редким прохожим.