Правосудие должно не только свершиться, но и увидеть, как оно свершается.

---

— Пал Антоныч, у нас труп в зоопарке.

Голос младшего следователя Чопина в трубке звучал сдавленно, и Шорин, не отрываясь от чашки с остывшим кофе, лишь промычал что-то невнятное в ответ. «Труп в зоопарке» — это странное словосочетание застряло у него в голове, вызывая невольный дискомфорт. Он медленно поставил чашку, уже чувствуя за спиной тяжесть предстоящего дня. В его практике, конечно, было всякое, но такое сочетание звучало как начало какого-то нелепого и мрачного анекдота.

Машина мчалась по пустым утренним улицам, и Шорин, глядя в окно на проплывавшие мимо тёмные фасады, думал о том, что забыл сегодня полить свой кактус на работе. Колючее, неприхотливое растение, единственное украшение на его рабочем столе, заваленном папками с делами. О таких маленьких, бытовых вещах он обычно и думал в дороге, оттягивая момент, когда придется включиться в работу полностью. После третьего за эту неделю ночного выезда на ДТП с летальным исходом его мозг, похоже, требовал тихой, механической паузы.

У ворот зоопарка уже мигали синие огни патрульных машин, окрашивая в болезненный цвет замшелые скульптуры животных у входа. Воздух был холодным и влажным, пах опавшей листвой и чем-то едким, тревожным, чуждым этому месту. Дежурный, бледный паренёк в форме служителя, молча открыл калитку, и Шорин шагнул внутрь. Рассветная тишина в зоопарке оказалась непривычной, гулкой и давящей: не было слышно привычного утреннего гомона птиц или отдалённого рёва зверей, будто все обитатели, от мала до велика, затаились в своих клетках, почуяв неладное. Ему навстречу по аллее, усыпанной жёлтыми кленовыми листьями, почти бегом двигался участковый Пузатов, и на его лице читалась знакомая Шорину смесь служебной важности и личного испуга.

— Павел Антонович, это здесь, в слоновнике, — кивнул он вглубь территории, за серые бетонные корпуса, откуда доносился приглушённый шум голосов и щелчки фотоаппаратов. — Смотрительница. Убийство произошло ночью, видимо. Дежурный обнаружил на утреннем обходе.

Они пошли по заасфальтированной дорожке между высокими, похожими на крепостные стены, вольерами. Шорин машинально отметил носорога, который стоял неподвижно у самой решётки, уткнувшись в прутья, будто и он наблюдал за происходящим. Слоновник встретил их волной тёплого, мягкого воздуха: пахло сеном, животными, влажным бетоном и чем-то сладковатым. Тело лежало в узком служебном проходе, куда выходили стальные двери технических помещений, и было уже оцеплено кричаще-жёлтой лентой, которая всегда казалась Шорину удивительно нелепой на фоне настоящей смерти. Вокруг, щёлкая затворами и перешёптываясь, суетились люди. Судмедэксперт Лариса Петровна, вечно не высыпающаяся и потому вечно угрюмая, щурилась без своих очков, складывая в криминалистический чемодан инструменты. Оперативники с камерами выхватывали вспышками из полумрака жуткие, но уже привычные детали: неестественный изгиб руки, тёмное пятно на светлой ткани, растрёпанные волосы. Тело принадлежало молодой женщине, на вид лет тридцати. Её лицо было обращено вбок, и Шорин, несмотря на всю свою привычку, на секунду всмотрелся в него. Не столько из-за ссадин или отёка, сколько из-за выражения: в нём читался не ужас, а скорее глубочайшее, окаменевшее недоумение. Лариса Петровна кивнула Шорину и присела на корточки, осторожно отодвинув пальцем прядь волос со лба жертвы.

— Множественные тупые травмы, — её голос прозвучал ровно, бесцветно, как заученный текст. — Удары были сильные, размашистые, нанесены, скорее всего, неоднократно. Смерть, предварительно, от черепно-мозговой, точнее скажу после вскрытия. Но вот посмотри-ка сюда, Паша.

Она взяла маленький фонарик и осветила левую скулу женщины. На фоне сизого, багрового отёка чётко проступал странный, почти геометрический отпечаток. Это была не царапина, а именно вмятина, будто на мягкую глину приложили печать с резным узором.

— Интересная штука, правда? — Лариса Петровна подняла на Шорина свои умные, усталые глаза. — Очень похоже на след от кольца. Причём массивного, мужского. Я бы сказала, перстень-печатка. Самого предмета, разумеется, на месте нет.

Шорин молча кивнул, с лёгким кряхтением опускаясь рядом на корточки. Возраст давал о себе знать, спина после вчерашних десяти часов за бумагами и отчётами предательски ныла. Он смотрел не на след, а на саму женщину, выискивая в её облике подсказки: красивое лицо, грубоватые, рабочие руки с коротко остриженными ногтями, простая, но чистая одежда, бейджик на шнурке у шеи, на котором значилось: «Марина Соколова. Смотритель отдела копытных и слоновых».

— Кто нашёл? — спросил он, с усилием поднимаясь.

— Я, — тихий, дрожащий голос раздался из-за его спины.

Рядом с калиткой, за лентой, стоял пожилой мужчина в такой же зелёной форме служителя. Его лицо было землисто-серым, а руки никак не могли найти себе места, перебирая полы служебной куртки.

— Иван Семёныч, — представился он. — Я на утренний обход вышел. А она… Маринка всегда рано приходила, к утренней кормёжке. Её Базир ждал, узнавал по звуку шагов, без неё даже есть не начинал, обижался. Я увидел, что свет в коридоре горит, дверь приоткрыта… — Он замолчал, с трудом глотая воздух. — А он ревёт… Базир-то. С ночи, говорят, не умолкает. Как запоёт, так сердце обрывается…

— Базир? — переспросил Шорин, уже доставая из кармана потрёпанный, заляпанный чернилами блокнот.

— Да, слон. Молодой ещё, но крупный уже. Маринка его, можно сказать, с младенчества выходила, молоком через соску кормила. Слониха умерла при родах. Он её… Он её как мать знал. И сейчас никого к решётке не подпускает, бедный, чует, что ли, что случилось…

Шорин медленно обвёл взглядом место преступления. Узкий, как щель, коридор. Глухие стены без окон. Только массивные двери да этот стойкий, звериный запах. Становилось ясно, что убийство здесь не было случайным, его либо тщательно подготовили, либо оно стало вспышкой чего-то очень личного, что выплеснулось с чудовищной силой именно в этом глухом углу. Он перевёл взгляд на бледное, испуганное лицо Ивана Семёныча, на потухшие глаза коллег Марины, столпившихся в отдалении, на сосредоточенную, уставшую фигуру Ларисы Петровны, упаковывающей в пакеты вещдоки. И вот тогда, среди этой предрассветной суеты, к нему вернулось знакомое до тошноты ощущение. Ощущение начала долгой и, как он уже смутно догадывался, непростой работы. Все ответы были ещё там, впереди, спрятаны за сотнями вопросов и ложных следов, но от этой одной, чёткой вмятины на щеке, похожей на чью-то зловещую печать, уже тянулась невидимая, но прочная нить. Нить, которую теперь предстояло распутывать ему, Павлу Шорину, в этом странном, внезапно замолкшем мире, где даже звери, казалось, соблюдали траур.

Расследование, как это часто бывало у Шорина, сначала пошло по накатанному пути, а потом незаметно свернуло в глухой тупик, заросший бумажным бурьяном и техническими заключениями. Первые дни были невероятно насыщенными. Шорин с младшим следователем Чопиным, перспективным и дотошным парнем, только что переведённым из отдела по наркопреступлениям, прочесали зоопарк вдоль и поперёк. Чопин с ходу заказал полный спектр экспертиз: от трасологической до биологической, надеясь на современные методы. Они опросили всех, от директора зоопарка до уборщицы. Марина Соколова рисовалась в показаниях тихим, добрым призраком: «Золотой человек», «души не чаяла в своих животных», «жила работой». Личная жизнь? Стеснялась, молчала. Давно не видели с парнем. А каким парнем? Тут воспоминания собеседников тускнели и путались. Кто-то говорил «солидный, на машине», кто-то — «обычный парень, в дорогой куртке». Имени не знал никто. Внешность описывали по-разному и расплывчато. Казалось, жертва тщательно стёрла его из своей публичной жизни за несколько месяцев до смерти.

Шорин сидел вечерами в своём кабинете, где папки росли неконтролируемыми сталагмитами, и курил у открытой форточки, глядя на потускневший кактус. Он возвращался к деталям. К следу от кольца. Экспертиза подтвердила: да, удар нанесён массивным мужским перстнем с резным щитком, вероятно, с гербом или вензелем. Уникальная улика. И абсолютно бесполезная, пока не найден сам перстень или его владелец.

— Павел Антонович, по ДНК полный ноль, — доложил Чопин, заглядывая в кабинет с толстой папкой в руках. — На теле жертвы и на её одежде только собственный биоматериал, волосы сотрудников зоопарка, шерсть животных, пыльца. Чужой пот, слюна, кровь под ногтями отсутствуют. Преступник либо работал в перчатках, либо не контактировал так, чтобы оставить следы, либо… он был подготовлен.

— Или ему просто повезло, — мрачно заметил Шорин, просматривая отчёт. Микрочастицы с одежды жертвы ничего не дали. Стандартные хлопок, синтетика, частицы корма для животных. Ни одной уникальной нитки, краски, производственной пыли, которая могла бы указать на специфическое место работы убийцы.

Они снова и снова просматривали записи с камер наблюдения зоопарка, которые Чопин отправил на усиление и анализ в технический отдел. Их было до обидного мало, слепой зоны в покрытии территории хватало, чтобы проехать танку. На единственном полезном, но крайне некачественном кадре с парковки у служебного входа, сделанном вечером за две недели до убийства, была запечатлена Марина. Она садилась в тёмный внедорожник, судя по силуэту, вероятно, премиум-класса. Водителя за тонированным стеклом разглядеть было невозможно, только смутное пятно. Номерные знаки горели размытым белым прямоугольником. Техническая экспертиза после недели попыток лишь развела руками: «Усиление не дало читаемого результата. Вероятные символы: Х, Р, 7, 0 или 8. Недостаточно для поиска».

— Ну и призрак, — констатировал Чопин, сгребая со стола в корзину распечатки бесполезных рапортов. — Следов нет, лица нет, номеров нет. Камера его не видит, ДНК он не оставляет. Как будто профессионал, но мотив-то бытовой, судя по всему.

— Нет, не профессионал, — отозвался Шорин, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно заскрипело под ним. — Осторожный. И злой. И, возможно, знающий слабые места системы. Чаще всего это просто удача подонка.

Он знал, о чём говорил. За его тридцать лет в органах таких «призраков» накопилось под сотню. Дело об убийстве таксиста, где единственным свидетелем был попугай, научившийся за неделю до происшествия свистеть мелодию из рекламы, но чьи показания, увы, в суде не котировались. Или история с кондуктором трамвая, зарезанным в подсобке депо, где главной уликой стал крошечный осколок стекла от редких часов «Полёт» . Улику, которую так и не удалось привязать ни к одному из подозреваемых, проходивших по базе. Эти папки тоже пылились у него в шкафу, как немые укоры его профессии. Личная жизнь Шорина в эти недели сжалась до размеров его квартиры-студии и маршрута работа — магазин — дом. Он перестал покупать еду, питался в столовой и консервами. Кактус, оставшийся без полива, начал морщиться, но упрямо не собирался умирать, словно отражая внутреннее состояние хозяина. Вечерами Шорин мог сидеть в тишине, глядя в окно на огни чужого дома, и думать не об убийце, а о том, что нужно, наконец, поменять шторы. Старые давно выцвели до состояния грязной марли. Мысли о деле пробивались сквозь этот бытовой туман сами, навязчиво, как зубная боль.

Он съездил с Чопиным к родителям Марины в соседний городок. Тихая, убитая горем пара в хрущёвке. Да, был у Марины парень. Сергей. Или Семён? Нет, точно Сергей. Предприниматель, строительные подряды, дела шли в гору. Но они расстались. Не знаем почему. Она не хотела говорить. Нет, фотографий у нас нет. Он не любил фотографироваться. Телефон? Она сменила номер после расставания, старый не сохранила. Чопин тут же запросил у операторов связь по старому номеру, но надежды было мало: прошло уже несколько месяцев. Казалось, сам воздух в той квартире был пропитан тем же молчанием, что и служебный коридор в зоопарке.

— Может, он её бил? — спросил Шорин у матери, пожилой женщины с сухими, словно опавшими листьями, руками.

Та лишь закрыла лицо ладонями:

— Не знаю. Она не жаловалась. Марина всегда всё в себе носила… Последний раз приезжала, была какая-то… отстранённая. Сказала, что между ними всё кончено. И чтоб мы не искали его, не беспокоили и, вообще не спрашивали. Сказала: «Он теперь другой человек».

Возвращаясь ночной электричкой, Шорин чувствовал, как стены тупика смыкаются. Улика есть, но она ведёт в никуда. Мотив тоже есть: вероятная ревность, бытовуха, но жертва и свидетели исчезли в информационном вакууме. Убийца не оставил ничего, кроме отпечатка своего тщеславия на лице убитой. Даже графологическая экспертиза по снимку следа, заказанная Чопиным, дала лишь общие слова: «Изготовитель, вероятно, частная мастерская или зарубежное производство. Материал — возможно, серебро с твердым напылением. Узор не соответствует широко распространенным геральдическим системам».

В один из таких вечеров, когда дело уже месяц как висело в воздухе, к нему в кабинет зашла Лариса Петровна. Она принесла окончательное, подшитое заключение.

— Всё, Паша, отдаю на растерзание. Смерть от удара тупым тяжёлым предметом, вероятно, кувалдой или молотом среднего размера. Оружие убийства не найдено. След на щеке — постороннее включение, не связанное с основным орудием. Удар перстнем нанесён отдельно, возможно, с целью «метки», но скорее всего в ходе предшествующей ссоры. Сопутствующие травмы указывают на то, что её били, она падала, её, возможно, тащили за волосы. Картина яростной, личной расправы. По биологии чисто, как я уже говорила твоему Чопину.

Она положила папку на стол и посмотрела на него с нескрываемой усталостью.

— Звёзд с неба не хватану, но у меня такое ощущение, будто этот тип… он её не просто убил. Он её вычеркивал из мира. Уничтожал. Речь шла не только о смерти. Речь шла о том, чтобы не осталось и следа.

Шорин молча кивнул. Он и сам к этому пришёл.

— Перстень, — сказал он, глядя на снимок следа, лежавший на столе. — Вот он, ключ. Человек, который носит такую вещь, либо хочет казаться значительным, либо он таков и есть. И он наверняка продолжает его носить. Он где-то здесь, в городе. Ходит, пьёт кофе, строит какие-то свои дела, подписывает бумаги. А мы его не видим.

Лариса Петровна вздохнула.

— Видимо, не судьба. У меня таких «несудьб» в архиве треть карьеры. Позвони, если что новое вскроется. Хотя что тут может вскрыться-то? Чудо? Ладно, пошла я, спокойной ночи. Не засиживайся долго.

Она ушла. Шорин остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь гулом системного блока. Он открыл нижний ящик стола, где лежала фотография места преступления. Чёткий, увеличенный снимок вмятины на щеке Марины Соколовой. Геометричный, почти геральдический узор. Печать. Подпись, оставленная для всех, но понятная только убийце. Он положил фотографию обратно, закрыл ящик. Дело «Труп в зоопарке» медленно, но верно дрейфовало к папке «Приостановлено». Туда, где уже лежали дела таксиста, кондуктора и сотня других. Туда, где ответы не находились, а вопросы потихоньку покрывались пылью забвения. Он встал, потушил свет и вышел, оставив в темноте своего немого колючего свидетеля на столешнице. Завтра нужно будет его полить, подумал Шорин, спускаясь по лестнице. Хотя какая, в сущности, разница.

---

Прошло три года. Дело № 347/18-УБ, оно же «Труп в зоопарке», лежало в архиве, на полке с другими холодными делами. Оно не забылось, а скорее окаменело в памяти Шорина, превратившись в одну из тех невидимых царапин на совести, которые годами не заживают, а лишь притупляются, чтобы напомнить о себе в самый неожиданный момент резкой, но быстро проходящей болью.

Именно такая внезапная вспышка и заставила его в тот хмурый осенний день свернуть с обычного маршрута и направиться к зоопарку. Никакой новой зацепки не вскрылось, просто накануне вечером, разбирая в тишине своей квартиры старые бумаги, он наткнулся на потрёпанный блокнот с первыми пометками по тому делу. Его взгляд зацепился за фразу, обведённую в рамочку: «Он теперь другой человек». Слова матери Марины, сказанные тогда тихим, усталым голосом. И почему-то именно сегодня они показались ему не простой констатацией факта, а чем-то вроде ключа, смысл которого он упустил три года назад. «Другой человек» — не в смысле изменившегося характера, а в смысле сменившего облик, поднявшегося, ставшего кем-то иным социально. Шорин решил проехать на место ещё раз, без конкретной цели, просто посмотреть новым, незамыленным взглядом. Иногда такое помогало вернуться к истоку, когда все логические пути уже исчерпаны.

Его путь лежал через новый район, выросший как на дрожжах, буквально в паре кварталов от забора зоопарка, на том месте, где раньше был пустырь. Теперь тут красовался жилой комплекс «Авангард». Холодное сочетание стекла и бетона, утыканное яркими рекламными щитами «элитного жилья от надёжного застройщика». Стройка ещё кипела на последних объектах, мимо которых ему приходилось проезжать. Грузовики, подъемные краны, люди в касках, обычная картина стремительного роста. Шорин скользнул по этому пейзажу равнодушным взглядом, отмечая его лишь как ещё один символ нового времени, к которому он испытывал лёгкое, профессиональное отторжение. За каждой такой новостройкой, как он знал по опыту, тянулся длинный шлейф своих проблем, от мошенничества с дольщиками до криминальных разборок между подрядчиками. Мир вокруг менялся, а суть работы следователя оставалась прежней — он как Геракл разгребал авгиевы конюшни последствий человеческой алчности, гнева и страхов.

Зоопарк встретил его той же тихой, слегка обветшалой печалью, будто время здесь текло медленнее. Ничего существенно не изменилось, разве что краска на оградах ещё больше облупилась и деревья немного подросли. Махнув на входе корочкой, он не спеша прошёл по знакомой аллее к слоновнику. Воздух здесь всё так же густо пах сеном, зверьём и осенней сыростью. Шорин остановился у ограждения вольера Базира. Слон, теперь уже действительно огромный, массивный, стоял в дальнем углу, размеренно покачиваясь на месте. Он казался скорее унылым и погружённым в себя, чем агрессивным. Рядом хлопотал новый смотритель, немолодой уже мужчина с усталым лицом. Шорин прислонился к холодной металлической стойке ограды, глядя на это большое, одинокое животное. Он думал о странном следе от перстня, о словах «другой человек», о том, как время стачивает даже самые острые, режущие края преступления, превращая их в просто сюжет для забытой папки. Он уже почти собрался уходить, чувствуя знакомую бесплодность этой внезапной вылазки в прошлое, как смотритель обернулся к нему:

— Не приближайтесь близко к решётке, — предупредил тот, заметив Шорина. — Характер у него непредсказуемый. Особенно в последнее время. То спит целыми днями, словно мёртвый, то вдруг начинает бурю на ровном месте без видимой причины. А как та чёрная тачка по дороге проедет, — он кивнул Шорину за спину, — так вообще с ума сходит, пару раз уже решётку тряс.

Шорин обернулся. По сервисной дороге за высоким забором зоопарка, той самой, что была видна из части вольера, медленно, с чувством собственного достоинства и неторопливой мощью, проехал большой чёрный внедорожник. Дорогой, ухоженный, со стёклами, тонированными в тёмный цвет. Таких машин в городе было немало, символы успеха и статуса. Но что-то в его манере движения, в самом его силуэте, в том, как он проплыл мимо, не обращая внимания на окружающий мир… Шорин вздрогнул от неожиданности. Базир, секунду назад напоминавший гору серого, неподвижного камня, вдруг дёрнулся всем своим огромным телом, от ушей до кончика хобота. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, обычно тусклые, словно вперялись в удаляющуюся машину, следя за ней. Раздался не рёв, а какой-то хриплый, сдавленный звук, похожий на судорожный вдох, переходящий в рычание. И затем, без предупреждения, животное рвануло вперёд с чудовищной, немыслимой силой, которая, казалось, накопилась в нём за все эти годы молчаливого ожидания. Это не было слепой, хаотичной яростью испуганного зверя. Это было сокрушительное, страшное в своей целенаправленности движение. Массивная, костистая голова со всей мощи ударила в тяжёлую стальную решётку, запиравшую проход из внутреннего помещения в наружный вольер. Звон лопнувшего металла оглушил Шорина и заставил смотрителя отпрянуть. Базир не остановился. Он бил снова и снова, его огромное тело работало как живой, разъярённый таран, а налившиеся кровью глаза не отрывались от того направления, куда скрылась машина. Сварные швы трещали, толстые прутья гнулись и ломались с жутким, протяжным скрипом.

— Что он… Господи, что это с ним?! — закричал смотритель, судорожно хватаясь за рацию на поясе, но его голос утонул в грохоте разрушения.

Шорин же стоял, почти заворожённый, наблюдая за этим проявлением чистой, абсолютной и столь знакомой ему по человеческим делам ненависти. И его собственные глаза, как и глаза слона, метнулись к той дороге, где мелькнул и скрылся за поворотом чёрный силуэт внедорожника. В памяти, с фотографической чёткостью, всплыли и наложились друг на друга два образа: тот, размытый и бесполезный кадр с парковки зоопарка трёхлетней давности и только что проехавшая мимо машина. Стиль, форма, самодовольная медлительность… Слишком много совпадений для простой случайности, подумал он, и в груди что-то ёкнуло. Его захлестнуло старое, почти забытое чувство азарта от предчувствия раскрытого дела.

Опять послышался треск, ещё один удар, и наконец, оглушительный, окончательный лязг. Решётка рухнула внутрь, подняв облако пыли. Базир, тяжело и шумно дыша, на мгновение замер на её обломках, его могучий бок был исцарапан, из нескольких порезов уже сочились алые нити крови. Его взгляд, дикий и ясный, обвёл внутренний двор, нашёл главный въезд — массивные ворота для подвоза кормов и техники. И он двинулся к ним, не обращая никакого внимания на кричащих людей, на сбегающихся служителей с дротиками-транквилизаторами, которые в этой ситуации казались не более чем смешными игрушечными солдатиками против шедшей неудержимой стеной ярости. Шорин выбежал на центральную аллею, уже слыша нарастающий со стороны ворот вой сирен. Кто-то, видимо, успел вызвать полицию и, возможно, скорую. Его машина была оставлена у главного входа. Он видел, как слон, не снижая темпа, обрушил могучим ударом плеча одну из створок ворот, и та, согнувшись в узел, отлетела в сторону. И вот он был на свободе, на городской улице, где в это утро уже начиналось обычное движение. Начался хаос, который Шорин наблюдал уже как участник, а не сторонний свидетель. Крики пешеходов, визг тормозов, звон бьющегося стекла в придорожном цветочном киоске, который оказался на пути слона. Гигант не петлял, не искал обходных путей. Он двигался напролом, снося всё на своём пути с пугающей методичностью, и вектор его движения был теперь совершенно очевиден. Он бежал туда, где совсем недалеко, буквально в километре, виднелись подъёмные краны и серые каркасы новостроек «Авангарда» и куда с небольшим отрывом направлялся внедорожник. В голове у Шорина, уже бегущего к своей машине, чтобы присоединиться к неизбежной теперь погоне, с бешеной, почти болезненной скоростью начали складываться обрывки пазла, который он не мог собрать три года. Внедорожник. Подрядчик. Стройка. «Другой человек». И глаза слона, полные немой памяти.

Погоня была короткой, чудовищной и невероятно быстрой. Полицейские машины с сиренами, пытавшиеся отрезать путь исполину, казались модельками на его фоне. Базир не обращал на них внимания. Он сносил припаркованные автомобили, словно спичечные коробки, задевал козырьки остановок, и от его мощного, стремительного бега дрожал асфальт. Шорин, мчавшийся в хвосте колонны, видел это как через мутное стекло. Его сознание было полностью сосредоточено на той чёрной точке впереди, на внедорожнике, который, заметив хаос, прибавил ходу, пытаясь скрыться в лабиринте строек.

Слон, казалось, знал маршрут. Он не сворачивал, двигаясь по прямой, как ядро, выпущенное из пушки. Расстояние между раненой, бешеной яростью и механическим бегством на колёсах стремительно сокращалось. Они ворвались на территорию «Авангарда», где всё замерло. Рабочие в страхе разбегались, забиваясь в бытовки. Грузовики застыли с поднятыми кузовами. Чёрный внедорожник, пытаясь уйти от погони, свернул вглубь стройки, но через сотню метров упёрся в тупик у свежевырытого котлована, окружённого забором из профнастила. Он резко затормозил, и из водительской двери выскочил мужчина. Он был в дорогом, но теперь помятом костюме, его лицо, бледное от ярости и страха, было обращено к надвигающемуся кошмару. Он что-то кричал, размахивая руками, возможно, приказывая, возможно, умоляя, но его слова тонули в общем грохоте.

И тут прибывшие наряды открыли огонь. Сначала в воздух, пытаясь привлечь внимание обезумевшего животного, потом прицельными выстрелами. Пули впивались в толстую кожу Базира, оставляя кровавые звёзды. Слон взревел. На этот раз это был полный, исполинский крик боли и невыносимой обиды. Он споткнулся, его могучие ноги на миг подкосились. Казалось, сейчас он рухнет. Но вместо этого, собрав остатки нечеловеческих сил, он сделал последний, отчаянный рывок к человеку, выскочившему из внедорожника. Тот попытался отпрыгнуть за угол бытовки, но было поздно. Хобот, могучий и окровавленный, метнулся вперёд как дубина. Удар пришёлся в грудь, и Шорин, вышедший из машины, даже на расстоянии услышал тот короткий, сухой хруст, похожий на ломающуюся ветку. Тело мужчины отлетело на несколько метров и грузно шлёпнулось о землю. Но слон не остановился. Боль, ярость и древняя память требовали завершения. Он поднял ногу и наступил. Огромная, плоская ступня обрушилась на упавшую фигуру, и снова раздался тот же влажный, кошмарный хруст, на этот раз приглушённый. Потом ещё один удар ногой. И ещё.

Полицейские прекратили стрельбу, заворожённые ужасным зрелищем целенаправленного уничтожения. Наконец, истощённый, истекавший кровью из десятка ран, Базир замер. Он тяжело, с хрипом дышал, его взгляд был затуманенным. Он медленно, словно нехотя, повернул свою огромную голову в сторону зоопарка, туда, откуда пришёл, и издал тихий, протяжный трубный звук, больше похожий на стон. Потом его ноги подкосились, и он рухнул на бок, подняв облако пыли. Земля содрогнулась от последнего тяжёлого удара. Наступила оглушительная пауза, нарушаемая лишь шипением полицейских радио и чьим-то сдавленным рыданием. Потом все зашевелились. Раздались крики «Скорую!», приказы, суета. Шорин, не отдавая себе отчёта, медленно пошёл вперёд, обходя лужи крови и обломки. Его внимание было приковано не к огромному, бездыханному телу слона, а к тому, что лежало у его ног в пыли, у стены бытовки. То, что когда-то было человеком, теперь представляло собой бесформенную, ужасающую массу. Кости, раздробленные и вывернутые, торчали из разорванной дорогой ткани. Но Шорин, за годы службы видавший всякое, смотрел не на это. Его глаза, привыкшие выискивать детали, выхватили руку. Кисть была неестественно вывернута, пальцы сломаны. Но на одном из них, на безымянном, несмотря на всю деформацию, всё ещё блестело массивное кольцо. Перстень-печатка. Он был в крови и пыли, но его резной щиток, его тяжёлая, грубая форма были совершенно узнаваемы. Шорин застыл на месте. Время словно сжалось, и три года, прошедшие с того раннего утра в зоопарке, схлопнулись в одну точку. Теперь он видел не раздавленное тело подрядчика, а чистый лист экспертного заключения. Не окровавленный перстень, а чёткий, геометричный отпечаток на восковой коже слепка. Он слышал не шум паники вокруг, а тихий голос Ларисы Петровны: «…след от кольца. Очень массивного. Мужского». И голос матери Марины: «Он теперь другой человек».

Перед ним лежал этот «другой человек». Вернее то, что от него осталось. Успешный застройщик, хозяин чёрного внедорожника, подрядчик, чьё имя, как Шорин тут же с абсолютной уверенностью понял, будет фигурировать в списках учредителей «Авангарда». Он поднялся, сменил кожу, отгородился от своего прошлого деньгами и статусом. Он стёр Марину Соколову из своей жизни, надеясь, что память о ней растворится, как и его старый образ. Но он забыл, или никогда не думал, что есть другая память. Память огромного, тихого сердца, которое помнило её запах, её ласку и, как теперь было ясно, её боль. И оно запомнило блеск этого перстня в момент злобы. Шорин не стал трогать тело. Он отступил на шаг и обернулся. На него смотрели оперативники, лица которых выражали шок и недоумение. Кто-то из старших уже подходил к останкам.

— Ничего не трогать, — тихо, но чётко сказал Шорин. Его голос прозвучал непривычно громко в тишине. — Особенно на руке. Вызовите судмедэксперта. Ларису Петровну. И привезите… привезите из архива дело номер 347/18-УБ. «Труп в зоопарке».

Он отошёл в сторону, к своему автомобилю, и прислонился к капоту, чувствуя внезапную, леденящую слабость во всём теле. Он смотрел на два тела, лежащие в пыли стройплощадки: огромное, изрешечённое пулями тело слона и маленькое, раздавленное тело человека. Правосудие, которое он три года безуспешно искал в протоколах и экспертизах, свершилось здесь, на его глазах. Дикое, несправедливое по форме и неумолимо точное по сути. Оно пришло не со статьёй Уголовного кодекса, а по закону другой, древней справедливости. И он, следователь Павел Шорин, был теперь не тем, кто раскрывает дело, а лишь тем, кто стал его последним, немым свидетелем. Он закрыл глаза, слушая приближающийся вой новой сирены. 

Ему осталось только оформить протокол и поставить точку в деле, которое раскрыл слон.