Самое короткое расстояние между двумя точками — иногда не прямая, а кошачья тропа

---

Закат размазывал по небу акварельные пятна розовых и сизых облаков. Воздух в парке был наполнен прохладой, терпким ароматом влажной земли и свежескошенной травы. Мира сидела на скамейке, сжимая в руке смартфон, экран которого был безжизненно чёрным. Пять дней. Вот уже пять долгих дней её квартира была пуста без мягких шагов и мурлыкающего огненного комочка по имени Керрот.

В первый вечер она думала, что он просто заигрался где-то за диваном или уснул в чулане, как иногда делал. Следующий день прошёл в методичном обходе каждого угла двора, с лязгом встряхивания банки с кормом. На третий день её охватила паника, и она обклеила все окрестности объявлениями с его лучшей фотографией, где он щурился на солнце, весь рыжий и белоснежный. Но телефон безнадёжно молчал.

— Я же говорила, — голос подруги в трубке звучал как приговор. — Его нужно было кастрировать. У них тогда и инстинкт бродяжий притупляется, и из дома не тянет. Лежал бы сейчас на диване, как милый пуфик, а не шастал бы фиг знает где.

Мира молчала, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Она ненавидела это рациональное, бесчувственное «я же говорила». Ей нужен был не анализ ошибок, а её кот. Её Керрот, который будил её по утрам, тычась влажным носом в щёку, и чьё мурлыканье было самой сутью покоя. Оно наполняло комнаты беззвучной музыкой, превращая любое утро в доброе, а любой вечер в безопасный. На четвёртый день она обошла все подвалы, на которые указывали соседи, кричала его имя в пустых бетонных колодцах гаражных кооперативов, заглядывала под каждую машину. Ей попадались другие коты: настороженные, равнодушные, пугливые. Но своего Керрота она не видела.

Отчаяние — странный советчик. Оно шепчет самые нелепые, самые безумные идеи. И вот на пятый день, приличная женщина, архитектор по профессии, она шла по замызганным тропинкам за гаражами, где царило своё, отдельное кошачье королевство. Запах пыли, крапивы и кошачьей мяты висел в воздухе густым одеялом. Из-под куста ржавого лопуха на неё уставилась пара узких, изумрудных глаз. Кот, цвета асфальта и пыли, с ободранным ухом, от которого остался лишь рваный заживший лоскут, и спокойным достоинством в позе, наблюдал за её приближением, не проявляя ни малейшего страха.

— Смотри-ка, Нельсон, — лениво бросил он, не отрывая взгляда от Миры. — Двуногая пришла. Руки пустые и пахнет грустью.

С крыши покосившегося гаража спрыгнул второй, молодой и дерзкий, потерявший один глаз в отчаянной схватке, чёрный кот. — Может, ты просто не туда смотришь? Она пахнет отчаянием, старик. Горьким, как полынь.

Мира, не зная их мыслей, но чувствуя их оценивающий взгляд, сделала шаг вперёд. Руки дрожали. Поддавшись какому-то непонятному импульсу, она разблокировала телефон, и экран вспыхнул, осветив её бледное лицо. Найдя фотографию Керрота, она присела на корточки и повернула экран телефона к котам.

— Простите, что беспокою, — прошептала она, чувствуя себя идиоткой, голос сорвался. На экране, залитый солнечным светом, лежал на диване пушистый рыжий комок с белыми носочками на лапах. — Это Керрот, мой кот. Он потерялся. Помогите найти его. Если увидите… скажите ему, пожалуйста, чтобы он вернулся домой. Я его очень жду.

Дымок, старый серый кот, медленно поднялся и подошёл ближе. Его нос с белёсым шрамом дрогнул. Он смотрел не на женщину, а на яркий прямоугольник, в котором застыло другое, сытое и безопасное кошачье существование.

— Хм. Рыжик. Из тёплого места, — проворчал он. — Видал я таких. Нос к небу, про жизнь нашу и не знают. Не знают, что такое голод, холод, острые клыки собаки. В них не кидают камни, не стреляют из пневматики. Их любят…

— А может, ему просто повезло, — ответил чёрный Нельсон, подходя и любопытно тычась носом в воздух. — Смотри, старик, как она пахнет… любовью. И горем. Непритворным. Не как те, что шипят и гонят прочь, как будто им сосиски жалко.

— Любовь сытнее колбасы? — философски поинтересовался Дымок, садясь и обвивая хвостом лапы.

— Иногда — да, — ответил Нельсон, и в его единственном зелёном глазе мелькнуло нечто неуловимое, словно тень от пролетающей ночной птицы. — Если за любовью следует миска. Она просит не за себя. Она просит за него. Это важно. Это… правильный запах.

Дымок ещё раз посмотрел на Миру, потом на фото, и наконец, коротко мотнул головой.

— Ладно, человек. Эхо зова пронесётся по всем тропам. От закатных крыш до утренних подвалов. Если он здесь, если он жив, мы найдём твоего рыжего мечтателя.

Нельсон одобрительно мотнул головой, но в его глазе мелькнула тень сомнения:

— А он поймёт? Этот, из тёплого гнезда? Он знает язык ветра и запахов? Или он забыл, каково это, слушать шёпот теней?

Дымок испытующе посмотрел на него, и в его взгляде вспыхнула искра древней, как сам мир, кошачьей мудрости:

— Все мы, от самого сытого до самого голодного, помним один язык. Язык тоски по тёплому месту. Он сильнее страха, сильнее голода. Запах дома это как нить Ариадны в лабиринте мира. Он не заблудится, если захочет вернуться. Наше дело шепнуть ему на ухо, что эта нить ещё жива и ждёт. — Он повернулся, готовясь к прыжку в темноту, и добавил уже скорее для себя, глядя на угасающее небо. — Любовь… это ведь не про колбасу и не про крышу над головой. Это про то, чтобы быть услышанным. Даже если тебя ищут через странное, светящееся стекло в руке у двуногого. Это стоит того, чтобы передать дальше.

Мира не расслышала их тихого мурлыкающего диалога. Человеческое ухо слишком примитивно для разговора хищников, выживающих годами на опасной улице. Оно не улавливает частот, на которых передаются вековые законы гостеприимства, рыцарской помощи попавшему в беду и той странной кошачьей солидарности, что простирается поверх барьеров сытости и голода. Она лишь увидела, как оба кота, посмотрев на неё в последний раз тремя глазами, развернулись и бесшумно растворились в сгущающихся сумерках. Она почувствовала себя окончательно и бесповоротно сумасшедшей.

---

Ночь была долгой и беззвёздной. Мира спала урывками, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. А утром, когда очередная бессонная ночь волнений и тревоги подходила к концу, её поверхностный сон нарушил звук. Тихий, настойчивый, скребущий. Она вылетела из-под одеяла, как торпеда из шлюза эсминца, сердце колотилось где-то в горле. Она распахнула входную дверь. На пороге, освещённый первыми лучами солнца, сидел Керрот. Его рыжая шерсть была утыкана репейником, один ус подломлен, ухо надорвано, но жёлтые глаза сияли торжеством и безмерной усталостью. Он громко, победно мяукнул и потянулся к ней. Мира схватила его, не веря своим глазам, прижала к груди, рыдая и смеясь одновременно. И только потом она заметила. Напротив, на крыше одного из проржавевших гаражей, сидели две пушистые фигуры: старый серый ветеран и молодой черный забияка. Они сидели неподвижно, как две горгульи на фасаде Нотр-Дама, наблюдая. Их взгляды были полны молчаливого удовлетворения.

С тех пор в жизни Миры и Керрота появился новый ритуал. Каждый вечер, перед тем как потушить на кухне свет, Мира наполняла не одну, а три миски. Две из них она относила и ставила у тех самых гаражей. Иногда она лишь мельком видела знакомые силуэты в сумерках, иногда они подходили и ели, глядя на неё своими нечитаемыми глазами. Мира больше не пыталась говорить с ними. Всё уже было сказано. Она просто подходила, ставила еду и шептала в темноту:

— Спасибо. За операцию по спасению.

А дома, свернувшись калачиком на диване, сладко посапывал рыжий кот с белыми носочками на лапах, который нашёл дорогу домой благодаря тому, что эхо кошачьих троп донесло до него самый важный в мире зов — зов любви.