«Чтобы создать бессмертное произведение, нужно согласиться умереть» (С) Альбер Камю

---

Моя жизнь — это холст, выкрашенный в оттенки серого. Не благородный врубелевский жемчуг, а цвет пыли на подоконнике, смешанной с графитовой пылью от карандашей, и цвет душного городского неба за окном. Для меня серый это не отсутствие цвета, а его квинтэссенция, тихая симфония ахроматики, которую я разучился слышать. Я ординарный художник. Это не скромность, а констатация факта, такого же неоспоримого, как запах скипидара и льняного масла, въевшийся в стены вперемешку с ароматом дешёвого табака и вчерашнего кофе, с кисловатым привкусом краски, вечно преследующим мои губы.

Я неплохо владею кистью. Помню все эти бесконечные обрубовочные головы, постановки, лекции по перспективе в Академии. Мои руки могут точно уловить сходство на заказном портрете, передать игру света на стекле графина и бархатистую фактуру старой парчи. Мои натюрморты с яблоками висят в десятках гостиных, а пейзажи с видами провинциальных улочек покупают приезжие на память. Техника есть. Ремесло отточено. Но в моих работах нет того, что вынуждает сердце биться чаще, что заставляет остановиться и замереть, нет той самой искры, души. Вернее, есть моя собственная, блёклая и усталая, а покупают обычно не её. Им нужно приятное глазу украшение, точная копия, но не вспышка подлинного чувства. Я давно смирился с тем, что моя палитра не бурлящий хаос, в котором рождались «Купальщицы» Сезанна, а сдержанная гамма человека, который научился не ждать от жизни чуда. Моя мастерская была бывшей квартирой в старом доме, где высокие потолки соседствуют с вечно подтекающими кранами. Пространство заставлено стеллажами с банками, тюбиками, засохшими, как мумии, шпателями, папками с эскизами-неудачниками. В углу стоит потёртый диван, где я иногда сплю, а на его спинке нет-нет да и останется забытое шёлковое бельё натурщицы. Воздух густ от запахов: терпентина, свежей грунтовки и сладковатого дымка, помогающего заглушить внутренний шум. Центр этого мира — мольберт, а перед ним пустой стул, вознесённый на невысокий деревянный подиум, как на самую незначительную, и в то же время необходимую сцену, где ещё только предстоит родиться чьему-то образу. Он ждёт своих временных владельцев: чиновников, жаждущих увековечить свою значимость, или невест в пышных платьях, чьё счастье кажется мне таким же хрупким, как пастель в моей коробке.

И вот однажды в этот привычный, пропитанный краской и одиночеством мирок вошла она.

Это был тихий осенний вечер. За окном набухало дождём, и я уже собирался гасить свет, чувствуя привычную ломоту в переутомлённом плече. Скрип двери прозвучал неожиданно. На пороге стояла девушка в мокром от сырости пальто, с лицом бледным и неподвижным, будто высеченным из лунного света. Она не поздоровалась. Её взгляд, глубокий и бездонный, скользнул по мастерской, по незаконченным портретам, по серому подтёку на стене, и остановился на мне.

— Напишите меня, — произнесла она. Голос был тихим, и в нём не было просьбы. Это было повеление, высказанное с безразличной твёрдостью.

Я кивнул, привычным жестом указав на стул. Но она не двинулась с места. Вместо этого она открыла сумочку и достала конверт. Молча протянула мне. Я машинально его раскрыл и моё дыхание перехватило от удивления. Внутри лежала сумма, вдвое превышающая мою обычную ставку. Наличные, новенькие, хрустящие купюры. Я поднял на неё глаза, пытаясь найти в её лице насмешку, вызов, что-то объясняющее этот жест. Но ничего. Только та же ледяная ясность. Она не ждала вопросов, не ждала благодарности. Казалось, она покупала не картину, а молчание. Её собственное и моё.

— Когда?.. — начал было я. Она отрицательно качнула головой, развернулась и вышла так же бесшумно, как и появилась. Дверь закрылась, а я остался стоять с конвертом в руках, чувствуя себя не художником, а случайным участником какого-то странного ритуала, смысла которого я не понимал.

Прошла неделя. Я пытался работать, но её образ стоял перед глазами. Я начал набрасывать эскизы по памяти: острый овал лица, разрез глаз, линию губ. Но ничего не выходило. Я ловил черты, но не мог поймать суть. Это было всё равно что пытаться нарисовать ветер или тишину. Через неделю она пришла снова. Тот же день, тот же час. Она вошла, словно её предыдущий визит не прерывался. На ней было то же тёмное пальто, то же отсутствующее выражение лица.

— Ещё одну, — сказала она.

И снова сумочка, конверт. На этот раз денег было втрое больше. Они легли на мою ладонь тяжёлым, свинцовым грузом. Что она покупала? Зачем ей вторая картина, если первая даже не начата? Это было абсурдно. Это было словно плата не за труд, а за что-то другое. За возможность войти в моё убогое царство красок и запахов? За моё недоумение? За право остаться загадкой? Она не дала мне ничего спросить. Её взгляд на секунду задержался на моих глазах, и мне показалось, что в его глубине мелькнула искра, не то боли, не то насмешки. А может, это просто игра света от заходящего солнца. Она развернулась и ушла. Я остался один в центре своей вселенной, с пухлой пачкой денег в руке и с гнетущим чувством, что эти визиты лишь пролог к чему-то важному и, возможно, необратимому. Я — ремесленник, привыкший к простым обменам: труд на деньги, сходство на удовлетворение. Но она принесла с собой тихую бурю, вихрь из наличности и молчания, который грозился смести привычные устои моего серого мира. И я понимал, что следующая встреча уже не будет простой транзакцией. Она будет началом жизни картины. Или её концом.

---

Прошло несколько месяцев. Две картины стояли прислонённые к стене, накрытые простынёй. Я писал их в странном состоянии, на грани транса и кошмара: то ли одержимости, то ли страха, заставлявшего кисть выписывать мазки с болезненной, почти хирургической точностью. Я не просто писал её портрет. Я пытался разгадать загадку, вложенную в эти молчаливые визиты, в эти пачки купюр, что жгли карман. На первом холсте, выдержанном в холодных стальных и пепельных тонах, она была такой, какой пришла в первый раз: не человек, а идея, воплощённая в плоти. Холодная, отстранённая, частица вечерней улицы, заглянувшая в мою мастерскую. Всё в этой работе было безупречно и безжизненно. От идеально гладкого мазка, передававшего фактуру её пальто, до пустоты в глазах, словно выеденных кислотой. На втором, я позволил себе предположить. Сделал его теплее, добавив в палитру тёплой умбры и слоновой кости. Я вписал едва уловимую искру в глубину её глаз, намёк на боль или усталость, которые она так тщательно скрывала. Добавил фоном не просто сумерки, а багровое зарево заходящего за городскую черту солнца, которое размывало контуры и превращало её фигуру в часть этого угасающего мира. Это была уже не просто копия, это была попытка диалога, крик в пустоту в надежде на ответ.

Спустя ещё неделю она пришла. Тот же час, то же бесшумное появление, от которого по спине пробежал холодок. Она вошла, и воздух в мастерской снова застыл, как масло в тюбике на морозе.

— Они готовы, — сказал я, прежде чем она успела открыть рот.

Девушка кивнула и, не спрашивая разрешения, подошла к холстам и откинула простыню. Долго смотрела. На первый портрет с безразличием. На второй дольше, пристальнее. Казалось, она изучала саму себя, но не настоящую, а ту, какой могла бы быть.

— Хорошо, — произнесла она наконец. И в этот раз её голос потерял стальную бесстрастность. В нём слышалась усталость. — Особенно этот. — она указала на второй портрет.

— Почему? — спросил я, решаясь на вопрос. — Почему вдвое, втрое больше? Вы даже не торговались. Деньги для вас не имеют значения?

Она повернулась ко мне, в её взгляде я впервые увидел не отстранённость, а оценку. Взгляд специалиста по отбору, рассматривающего перспективный образец:

— Нет, — просто ответила она. — Не имеют. Я не считаю деньги, потому что они не мои. И миссия моя куда важнее.

— Какая миссия? Кто вы?

Она улыбнулась, уголки её губ дрогнули, но в глазах не стало теплее:

— Считай меня… наёмником. Из будущего. Моя работа заключается в поиске таких талантов, как ты. Тех, чьи работы в моём времени стоят состояния. Целые состояния, которые даже не снились тебе в твоих самых смелых мечтах о сытости.

Я сухо засмеялся. Это была шутка. Должна была быть шутка.

— Будущее? Вы хотите сказать, что мои картины…?

— Станут достоянием галактических музеев, — закончила она. — Да. Твои «Зеркало души» и «Портрет незнакомки в сумерках», так их назовут, будут висеть в залах, куда очередь стоит годами. А пока… пока ты здесь, в этой дыре, и не знаешь, на что купить краски на следующий месяц.

От её слов стало физически душно. Это было безумием. Но почему-то я верил. Верил в это безумие больше, чем во всю свою предыдущую жизнь.

— И вы… вы просто находите нас и покупаете работы?

— Не только, — её лицо снова стало серьёзным. — Ты никогда не задумывался, почему многие из тех, кого потом назовут гениями, не умирали своей смертью? Ван Гог… пуля в живот в самом расцвете сил. Караваджо… убит при загадочных обстоятельствах по дороге в Рим. Поллок… не просто так разбился на машине. Шагал… дожил до старости, но лишь потому, что его «агент» оказался слишком сентиментальным. А может, ему просто хватило того, что он получил. Понимаешь, художник, — в её руках как из ниоткуда появился продолговатый предмет, — конкуренция из-за временной линии жестокая вещь. Одни вербуют, другие ликвидируют источник, чтобы их работа резко взлетела в цене после смерти автора. Искусство в моём мире — это валюта. Но чистейшей пробы. А ценность… — незнакомка сделала паузу, — она зиждется на трагедии. На той самой, окончательной точке. Без неё ты просто талантливый ремесленник. С ней… ты становишься мифом.

Мой взгляд был прикован к предмету в её руке. Он был не металлическим, а скорее керамическим, матовым, с бледной голубой полоской, мерцающей вдоль корпуса. Ничего общего с грубыми пистолетами моего времени. Это было орудие из будущего: стерильное, беззвучное, точное и безличное. Я медленно поднял на неё глаза.

— Я знал, — тихо сказал я. Мой голос был твёрдым, без тени дрожи. — Вернее, догадывался. Я так долго ждал, когда один из вас появится.

Её бесстрастная маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнуло нечто, отличное от привычной уверенности: удивление, острый, быстрый расчёт.

— Что ты имеешь в виду? — её рука с пистолетом не дрогнула, но в позе появилась напряжённая готовность.

Я не спеша, чтобы не спровоцировать выстрел, потянулся к банке с кистями, медленно достал одну, положил её рядом с собой на стол.

— Я не художник, — произнёс я, и в моём голосе появился холод, выкованный за долгие годы тихого ожидания. — Я — санитар временного потока. Ловец наёмников вроде тебя.

Я бросил к её ногам служебный жетон, с золотой эмблемой Хранителя Времени. Она молчала, и я видел, как в её глазах складывается новая картина мира, где охота обернулась западнёй.

— Вы приходите за гениями, чтобы сделать их вечными в ваших музеях. А я прихожу за вами, чтобы не дать вам сломать хрупкий стержень истории. Каждый художник, чью жизнь вы обрываете, это не просто смерть. Это недописанная поэма, недослушанная симфония, утраченное направление в искусстве. Вы не собираете шедевры, искусственно завышая их стоимость. Вы калечите саму возможность их появления.

Пока я говорил, моя рука плавно двигалась дальше, в пыль за стеллажом. Я достал оттуда свой пистолет. Старый, потрёпанный «Зиг Зауэр», стреляющий обычными пороховыми патронами, с рукоятью, испещрённой засохшими брызгами красок. Он лежал там в ожидании годами, прижатый банками, как самый обычный хлам.

Её глаза метались между мной и кистью, лежащей на столе. Что-то щёлкнуло в её сознании.

— Эта кисть… — прошептала она.

— Она муляж. Это глушитель поля, — кивнул я. — Простой, но эффективный. Отключает любую активную электронику в радиусе пяти метров. В том числе и системы взвода вашего лазерного чуда. А вот курок и ударник старого «Зига» — чистая механика. Никакое поле его не заблокирует.

Девушка резко нажала на спусковую скобу, но ничего не произошло. Только тихое рычание несработавшего реле. Её глаза расширились от паники. Она отбросила бесполезный эмиттер и сделала шаг назад, её рука метнулась к поясу, откуда в следующее мгновение щелчком выбросилась тонкая, похожая на спицу, струна из метастабильного сплава. Безотказное орудие для тихих ликвидаций, не зависящее ни от каких полей. Но было уже поздно.

— Так что, коллега, — я поднял свой старый, надёжный пистолет, и в моём взгляде не осталось ничего от ординарного, затравленного художника. Только холодная сталь многолетней охоты, подошедшей к концу.

— Похоже, сегодняшний трофей — это ты. — закончил я, спуская курок.