«Кто не любит собак, тот не любит верность.» (С) Генрих Манн

---

Конец службы. Эти слова висели в насыщенном запахами воздухе аукционного зала тяжелее свинца. Гул приглушенных голосов под высокими сводчатыми потолками, холодный блеск хрустальной люстры, отражающейся в темном дереве подиума, всё это было чуждо и враждебно. Для десятилетней полицейской овчарки по кличке Рекс это означало не пенсию, а изгнание. Сейчас он неподвижно стоял на постаменте, будучи экспонатом, выставленным на торги, а аукционист в белых перчатках, словно дирижер, управлял волнами взлетающих цен, обращаясь к публике бархатистым, поставленным голосом. Мир Рекса, состоявший из запаха кожаного ремня амуниции, оружейной смазки, уверенного голоса хозяйки и чёткого ритма дежурств, рухнул два месяца назад.

Тот вечер пах порохом, холодным потом и страхом. Не тихим страхом ночного патруля, а густым, едким, как дым от горения пластика. Спецназ окружал складской ангар на окраине города, где по данным разведки засела вооруженная группа наркоторговцев. Почти полгода оперативной работы подходили к логическому завершению. Комиссар Штеффи в бронежилете казалась чужой, угловатой. Но её рука в перчатке, лежавшая на его холке, была такой же твердой и надёжной. «Тише, Рекс. Жди команды», — её шёпот был едва слышен, но для него он был громче любого крика. Рекс чувствовал напряжение её мышц, слышал учащённый стук её сердца сквозь кевлар. Он был её щитом, её самым чутким инструментом.

Дверь ангара с грохотом поддалась под напором тарана. Мир взорвался хаосом. Грохот, ослепительные вспышки светошумовых гранат, резкие команды, крики, преступники, падающие на пол с руками за головой. Воздух загустел от пыли и напряжения. Рекс, не сводя глаз с Штеффи, рвался вперёд, его зрение сузилось до тоннеля, ведущего к ней. Его работа состояло в том, чтобы прикрывать, быть между ней и опасностью. Они двигались вдоль стены, вглубь лабиринта из ящиков. Внезапно из-за угла появилась фигура. Мгновение, и Рекс уже в прыжке, как распрямившаяся пружина. Он впился в руку, держащую пистолет, чувствуя хруст кости под мощными челюстями. Раздался пронзительный крик боли и выстрел в потолок. Штеффи была рядом, командуя: «Держать!»

И тут из-за штабеля коробок выскочила тень, передёргивая на ходу затвор автомата. Очередь прошила темноту склада, на мгновение разрывая полумрак вокруг. Рекс краем глаза видел, как Штеффи резко, неестественно вздрогнула, прижав ладонь к шее, словно её дёрнули за невидимую нитку. Её глаза, секунду назад ясные и сконцентрированные, вдруг уставились в пустоту с немым удивлением. Короткий, прерывистый выдох застыл в холодном воздухе белым облачком. Рекс втянул воздух носом, всё ещё держа зубами скулящего бандита. Он почувствовал запах её тела, смешанный с пылью. Потом его накрыло волной. Тёплая, медная, удушающе-сладкая волна её крови. Этот запах ударил в мозг, выжигая все остальные чувства. Он забыл про дёргающегося в его пасти бандита, забыл про стрельбу, про команды. Он разжал зубы и рванулся к хозяйке. Рекс ткнулся мордой в её щеку, скулил, толкался в шлем, пытаясь заставить ее подняться. Он лизал её лицо. Чувствовал вкус соли и крови на языке. Но её рука безвольно лежала на полу.

Кто-то грубо оттащил его, крича что-то. Вокруг лежали люди в наручниках, раскиданное оружие и десятки гильз. Синие всполохи проблесковых маячков танцевали по стенам, но Рекс не слышал. Он видел только её. Своего человека, вокруг которого сновали медики. Свой рухнувший мир, который лежал на грязном бетоне и больше не дышал. Он выл. Тихо, на одной ноте, от которой леденела кровь даже у видавших многое бойцов спецназа. Это был не волчий вой, а звук абсолютной, вселенской пустоты, звук разорванной связи.

И вот теперь он стоял на деревянном подиуме, ощущая под лапами скользкий лак. Со всех сторон на него давили сотни чужих взглядов, гул голосов, вспышки фотоаппаратов. Запахи были густые и чужие: духи, дорогая кожа портфелей, пыль с пальто. Аукционист с безжизненной улыбкой зачитывал его заслуги: задержания, количество найденных наркотиков, спасённые жизни. Цифры сливались в монотонный шум. Рекс не понимал слов, но понимал суть: его продавали. Он был вещью. Отработанным материалом. Старой, травмированной собакой, которая после потери проводника впала в апатию и больше не годилась даже для патрулирования. Его взгляд, тусклый и равнодушный, скользил по толпе. Богатые коллекционеры, желающие заполучить «живую легенду», тщеславные бизнесмены, эксцентричные любители животных, заводчики собак, алчущие приобрести «хорошие гены» для племенной работы. Чужие лица, чужие руки, которые вот-вот протянутся к его ошейнику.

И вдруг… воздух дрогнул. Скользя по рядам, его уставший взгляд наткнулся на крошечное пятно. Маленькое лицо в третьем ряду. И запах. Слабый, едва уловимый, забитый ароматами зала, но такой родной. Запах детских рук, сладкого молока, и… её. Штеффи. Этот запах был смешан с её духами, с запахом её квартиры. Рекс замер. Его сердце, привыкшее за последние месяцы биться ровно и гулко, как тюремная дверь, вдруг дрогнуло и бешено заколотилось. Он принюхался. Это была Габи. Семилетняя дочь Штеффи. Его стая! Большие, полные безысходной тоски глаза, в которых плакала вся вселенная, смотрели на него. Она сидела, вцепившись в руку пожилой женщины, своей бабушки, которая, сжав губы, смотрела на подиум с болью и надеждой. Служебная пенсия комиссара Штеффи была скромной, а накоплений у неполной семьи не осталось. Выкупить служебную собаку, даже их собственную, для них было непосильной роскошью. Они пришли только попрощаться.

Аукционист выкрикивал всё новую цену. Цифры росли, как на дрожжах. Толпа ахала. Рекс перестал слышать. Весь его мир сузился до этого маленького существа в третьем ряду. До этого запаха дома, который он уже никогда не увидит. В его памяти всплывали обрывочные картинки: Штеффи, смеющаяся, поднимает на руки эту девочку, та кричит: «Рекси!» Он осторожно берет у неё из рук печенье, тихие вечера, когда он лежал у их ног, охраняя сон двух своих человек. Инстинкт, долг, служба — всё это было важно. Но это было там, в прошлом. А теперь, здесь и сейчас, действовал закон куда более древний: закон верности, не знающий ни званий, ни пенсий, ни смерти. Он не стал выть. Не заскулил. Старая, седая морда с шрамом на брови поднялась. Равнодушие испарилось из его глаз, уступив место железной, неоспоримой решимости. Он медленно, игнорируя возглас расторопного помощника, спрыгнул с подиума. Его мощные лапы ступали по проходу между рядами. Толпа замерла, застигнутая врасплох. Аукционист умолк на полуслове, с молотком, занесённым для очередного удара. Шум стих. Было слышно только тяжелое собачье дыхание и скрежет когтей по паркету. Он шёл, не сворачивая, к третьему ряду. Чужие ноги расступались перед ним. Он подошёл к девочке. Она смотрела на него, не дыша, огромные глаза наполнялись слезами.

Рекс остановился. Он ткнулся холодным носом в её маленькую ладонь, повилял хвостом. Один раз, с достоинством. Потом развернулся и уселся у её ног, положив голову ей на колени. Точка. Приказ выполнен. Миссия окончена. Он нашёл своего человека. В зале повисла оглушительная тишина, которую никто не решался нарушить. Даже самый богатый коллекционер понял, что некоторые вещи не продаются. Что некоторые аукционы выигрываются не деньгами, а памятью сердца.

Бабушка девочки беззвучно заплакала, вытирая глаза платком. Аукционист медленно опустил молоток. Он посмотрел на старую собаку, охраняющую ребёнка, на молчаливое согласие в глазах всего зала и произнес тихо, с неподдельной почтительностью:

— Продано… по желанию лота.

Но все понимали: это была самая дорогая сделка этого дня. Потому что цена ей была верность, пережившая смерть, и любовь, нашедшая свой путь домой сквозь толпу чужих людей. Рекс обрёл не просто нового хозяина. Он обрёл продолжение своей службы. Он вернулся домой.