«Самые худшие болезни не смертельные, а неизлечимые» (С) Мария фон Эбнер-Эшенбах

---

Я просыпаюсь медленно, как будто всплываю со дна бездонного озера. Потолок над головой знакомый, но почему-то кажется, что между мной и ним толстый слой ваты. Воздух плотный, наполненный полузабытыми запахами: лекарство, варенье, пыль на старой книжной полке.  

Руки лежат на одеяле. Морщинистые, с узловатыми пальцами. Они что, мои? Да, наверное. Сколько мне лет? Внутри я не чувствую себя старым. Внутри всё ещё живёт тот мальчишка, который гонял на велосипеде по двору, тот юноша, чьё сердце бешено колотилось перед первым свиданием. За окном шевелится ветка. Я слежу за её движением и вдруг ловлю себя на мысли, что не помню, какое сейчас время года. Листья зелёные, значит, лето? Или это южное дерево, которое не желтеет даже зимой? Я живу на юге? На стене часы. Стрелки показывают что-то важное, но смысл этих чёрных линий ускользает. Для чего нужны часы? И что такое «часы»? Странное слово. Тиканье раздаётся громко, как удары молотка по стеклу. Каждый звук чёткий, ясный, а между ними брешь, в которой теряются мысли. Я знаю, что должен что-то помнить. Что-то очень важное. Например, лицо женщины, которая сейчас накрывает на кухне стол. Она улыбается мне через дверной проём, и в груди теплеет. Это лицо мне что-то напоминает. Что-то родное, что-то уютное, от одного взгляда на него сердце начинает биться быстрее. Кто она? Имя. У нас есть имена. Как её зовут? Оно вот-вот всплывёт, но в последний момент мысль превращается в пузырь и лопается.  

Я поднимаюсь с кровати. Ноги странно лёгкие, будто тело забыло свой вес. В коридоре фотографии на стене. Чёрно-белые, цветные, выцветшие. На них люди смеются, обнимаются. Много людей, я среди них. Узнаю свою улыбку, но не помню, где и когда это было. На кухне пахнет корицей. Женщина ставит передо мной чашку.  

— Пей, пока горячий.  

У неё мягкий голос, как плед, в который хочется завернуться с головой. Горячая влага обжигает язык, но боль тут же растворяется в сладковатой горечи. И вдруг в голове что-то переключается. Вкус вытягивает из памяти кусочек прошлого: снег за окном, пушистый и густой, как пух. Ёлка в углу, украшенная стеклянными шарами, в которых отражаются огоньки гирлянд. Детский, радостный смех, звонкий, как колокольчик. Новый год? Да, наверное. Но чей? Чьи это лица мелькают в полутьме, чьи голоса звучат так до боли знакомо? Я напрягаюсь, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, но они тают, как снежинки на ладони. Остаётся только сладковатый привкус тоски где-то глубоко в груди, будто я потерял что-то важное, но не могу вспомнить что.  

Переношу взгляд на окно. Скамейка, на которой кто-то оставил смятый газетный лист. Птицы, важно расхаживающие по асфальту. Это голуби, название всплывает из тумана в голове. Осколок стекла, сверкающий в луже. Пакет, трепещущий на ветру, как призрачный флаг. Всё это кажется одновременно бесконечно далёким и пугающе близким, как декорации в театре, где я случайный зритель. Знакомые места, знакомые предметы, но почему они не вызывают во мне ничего, кроме смутного беспокойства? Сегодняшний день — чистый лист. Каждое утро я просыпаюсь, и мир вокруг снова становится чужим. Зеркало показывает незнакомца с морщинистым лицом и седыми вихрами. Это я? Надо бы запомнить. Но к вечеру и это знание испарится, как пар от чашки. И всё же… Иногда, в тишине между мерным постукиванием старых настенных часов, мне кажется, что я слышу шёпот. Это память, словно стесняясь, осторожно трогает моё плечо, предлагая осколки: вот солнечный зайчик, прыгающий по стене детской. Я тянусь к нему рукой, смеюсь, младенец отвечает угуканьем из кроватки. Вот запах сирени после дождя, густой и пьянящий. Кто-то держит меня за руку, крепко, по-доброму. Вот чужие пальцы, вплетённые в мои, тёплые и нежные, такие родные…  

— Ты меня узнаёшь? — снова звучит тот мягкий голос.  

Я моргаю, возвращаясь в комнату. Передо мной женщина с усталыми глазами и ласковой улыбкой. Её лицо кажется знакомым, но имя вертится на языке и не даётся.  

— Нет, — честно отвечаю я, и её взгляд чуть меркнет. — Но, кажется, я когда-то вас любил.  

Она замирает, потом осторожно берёт мою руку.  

— Да, — шепчет она. — И я тебя тоже.  

И в этот момент, сквозь густой туман в голове, пробивается тоненький лучик. Может быть, это и есть самое главное? Я закрываю глаза и стараюсь удержать его. Хотя бы до следующего вдоха. До следующего удара сердца. Её пальцы крепко сжимают мои. И даже если я уже не помню, кто она, моя ладонь всё ещё помнит тепло её руки. 

---

— Алло, мам. Как дела? Вам что-то нужно? Я заскочила в магазин по дороге, куплю вам продуктов. Папе нужно что-то в аптеке?

— Привет, доча. Да, если не сложно, купи ему успокоительное. Он вчера опять не спал, всё ходил, что-то искал… И кажется, опять меня не узнал.  

— Мам… Он тебя снова назвал другим именем?  

— Да. Зовёт меня Катей. Дочка, я так устала объяснять, что Катя — это его сестра, она же умерла двадцать лет назад… А он будто застрял в прошлом.  

— Я скоро приеду. Может, сегодня вызовем врача? В прошлый раз Виктор Сергеевич говорил, что препараты от деменции можно корректировать.

— Боюсь, это уже не поможет. Ой, купи ещё йогуртов, он их сейчас ест хорошо. И… — в трубке послышался всхлип.

— Мамочка, держись. Я уже почти у вас. И… мам?  

— Да?  

— Он всё равно где-то там помнит, как тебя любит. Даже если не может сказать.