«Музыка в душе может быть услышана Вселенной.» (С) Лао-Цзы

---

Комната тонула в полумраке, будто кто-то неспешно выкручивал регулятор бытия, погружая мир в густеющие сумерки. За окном медленно угасал вечер, окрашивая стены в багровые, тревожные тона. Они было похожи на затянувшуюся паузу перед признанием, словно предвещая неотвратимый финал. Пыльца закатного света кружилась в тяжёлом воздухе, цепляясь за ноты, разбросанные по роялю — чёрные знаки на пожелтевшей бумаге, похожие на стаю застывших ворон. Они казались шрамами на коже времени, следами давно забытых мелодий, которые так и не успели прозвучать до конца. Где-то в углу тикали часы, отсчитывая секунды с почти издевательской размеренностью, будто напоминая: даже этот миг ускользает, растворяясь в вечереющем мире.

Композитор Ганс Сторц сидел в своей съёмной каморке на чердаке и смотрел в пустоту. Он знал: его музыка убивает.

Он обнаружил это случайно. Первой жертвой стал его издатель, прослушавший набросок нового произведения. Мужчина умер с блаженной улыбкой, будто услышал голос ангелов. Врачи разводили руками. Остановка сердца без причин.

Потом был звукорежиссёр. Инсульт, если верить официальному заключению. Затем критик… Ганс экспериментировал, убеждался, ужасался. Его мелодии несли смерть. Никто не мог объяснить, почему — ноты были обычными, гармонии — прекрасными. И всё же каждый, кто слышал его музыку, умирал.

Он устал. Одиночество, страх, вина, всё это съедало его изнутри, день за днём, капля за каплей, пока не осталось ничего, кроме пустоты. Он решил написать последнюю мелодию. Не для публики, не для вечности. Только для себя. Возможно, это был единственный способ заставить внутренний голос замолчать.

Ноты ложились на бумагу легко, будто сама смерть диктовала их, шепча на ухо обрывки нужных аккордов. Каждая линия, каждый знак казались окончательными, будто он записывал не музыку, а собственное прощание. Закончив, он медленно поднялся и сел за рояль, ощущая холодную гладкость слоновой кости под кончиками пальцев.

Ганс сидел перед роялем, не двигаясь, положив пальцы на клавиши, но не нажимая их. Его руки, обычно такие уверенные и послушные, теперь дрожали, предательски выдавая то, что он так тщательно скрывал. Он знал, что сейчас сыграет последнее, что создал. Не для славы, не для искусства — для тишины. Для того, чтобы наконец перестать слышать голос вины, чтобы заглушить тот нескончаемый вой в собственной душе.

Он решился.

Первые аккорды прозвучали, как вздох перед падением в пропасть. Мелодия струилась, обволакивая комнату, проникая в трещины старого паркета, в складки тяжёлых бархатных штор. Она была прекрасна. И смертельна.

Ганс играл и ждал.

Он ждал, когда тьма наконец сожмёт его сердце, когда звуки, его же звуки, вырвут из груди последний вздох. Он закрыл глаза, представляя, как это будет: мир сузится до точки, исчезнет боль, исчезнут все эти лица — те, кто умер, просто услышав то, что он сочинил.

Но ничего не происходило.

Он играл громче, отчаяннее, будто пытался докричаться до собственной смерти. Рояль дрожал под его пальцами, струны звенели, как натянутые нервы. Но тишина не приходила.

И тогда он понял.

Это не проклятие. Это не слепая сила, вырывающая жизни по прихоти. Это — судьба. Его музыка убивала, но не его. Потому что он уже был мёртв. Мёртв с того самого момента, как осознал, что его дар — не творчество, а приговор.

Он перестал играть. Последний аккорд растворился в воздухе, оставив после себя звенящую пустоту. В комнате повисла тишина. Густая, почти осязаемая, будто сама смерть затаила дыхание, ожидая развязки. За окном горели огни города. Яркие, безразличные, слепые к тому, что происходило за этим стеклом. Люди спешили по своим делам, смеялись, спорили, жили… даже не подозревая, что где-то в темноте одинокий рояль только что вынес очередной смертный приговор.

Ганс медленно поднялся с табурета. Дерево скрипнуло под его весом, словно протестуя против того, чтобы он уходил. Но он уже сделал свой выбор. Шаги его были бесшумны, будто он и вправду был призраком. Он подошёл к столу, взял нотный лист. Чистый, ещё не запятнанный звуками.

Утром он отправил партитуру в оркестр самого большого концертного зала города, чтобы узнать наконец, что громче — аплодисменты…

…или тишина после них.