Благодаря своей работе, я посещаю много городов Канады. Эта страна — вторая по величине в мире, и тут много на что есть посмотреть. Присоеденяйтесь, будем вместе по ней путешествовать.

---

Я летел на восток, к краю залива Святого Лаврентия, где атлантические ветра переплетаются с запахом солёных брызг. Туда, где лежит остров, будто вырезанный из бархата и глины. Самолёт рассекал облака, оставляя за собой лишь тонкую полосу инверсионного следа, пока внизу не засинела вода. Мост Конфедерации, длинный, как забытая мысль, тянулся над проливом Нортумберленд, и я вглядывался в иллюминатор, пытаясь угадать, где кончается бетон и начинается отражение. 13-километровый исполин, чудо инженерной мысли, соеденивший остров с материком в 1997 году.

— Первый раз на Острове? — спросил бортпроводник, когда я выходил из самолёта в терминал.  

— Да, — ответил я. — Хочу понять, почему его называют «колыбелью Конфедерации».  

Он усмехнулся:  

— А, это туристы любят. На самом деле, мы тут больше картошкой гордимся. И песком. Красным, знаете?  

Я знал. Остров Принца Эдуарда — это не только место, где в 1864 году собрались отцы канадской федерации, чтобы решить судьбу разрозненных колоний. Это еще и земля, которая ржавеет. Буквально. Красный песчаник, богатый железом, окрашивает почву, дороги, даже волны у берега в медный оттенок.  

Шарлоттаун встретил меня тишиной. Не той, что давит, а той, что обволакивает, как шёпот прибоя за старыми доками. Городок маленький, почти игрушечный: аккуратные домики в пастельных тонах, церковные шпили, выбеленные временем, и гавань, где качаются рыбацкие лодки. На набережной, в которую упирается деловой центр, сидел старик с удочкой, и я не удержался:  

— Давно здесь живёте?  

— Достаточно, чтобы помнить, как эти улицы были ещё у́же, — ответил он, выпуская дым из зажатой зубами сигареты. — А вы знаете, что раньше тут даже тротуаров не было? Только грязь да лошадиный помёт. Прогресс, говорите…  

Я улыбнулся. Прогресс в Шарлоттауне понятие относительное. В центре ещё стоят здания XIX века, где заседали те самые политики, давшие название этой стране. До европейцев здесь жили Микмаки, индейский народ, называющие остров Абегвейт — «Колыбель на волнах». Их следы теряются в дюнах красного песчаника. В 1720 году французы построили крепость Порт-ла-Джой, но в 1758 году британцы захватили остров, а акадийцев выгнали с родных земель. Шарлоттаун — не просто столица самой маленькой провинции Канады. Здесь, в скромном «Province House», в 1864 году собрались отцы-основатели, чтобы заложить фундамент страны, которую сейчас все называют «Канада».

— Мои предки прятались в лесах, — рассказывал старик насаживая приманку на крючок. Он смачно плюнул на него, и забросил удочку в воды залива. — Британцы сожгли дома… но мы выжили. Остатки крепости теперь часть Национального исторического парка.

Он помолчал глядя на поплавок.

— А вообще, мы картошкой больше гордимся, чем политикой. — Усмехнулся старый рыбак. И в его глазах светилась тихая гордость. Город, названный в честь королевы Шарлотты, жены Георга III, стал символом единства разрозненных колоний.  

В гавани когда-то шумели верфи, строящие корабли для всей Британской империи. Сейчас здесь швартуются яхты, но в музее Конфедерационного центра искусств хранятся модели тех самых судов. Сам музей представляет собой брутальное модернисткое здание, где грубые бетонные формы и строгие геометрические линии сочетаются с обширными стеклянными поверхностями, создавая впечатляющий контраст массивности и лёгкости. Внутри — манекены в костюмах той эпохи, застывшие в вечном обсуждении.  

— Они тогда даже не представляли, во что это выльется, — сказала гид, указывая на портреты отцов-основателей. — Просто хотели железную дорогу построить да налоги поделить.  

За городом поля уходили вдаль, ровные, как шахматная доска. Картофельные, конечно. Местные шутят, что если уронить семечко в землю, к осени получите мешок. Климат мягкий, почва щедрая. Остров всегда кормил себя сам.  

Я доехал до восточного берега, где красные скалы обрываются в воду, а маяк Ист-Поинт, как одинокий страж, мерцает в тумане. Там я встретил девушку-художницу, писавшую акварелью пейзаж. Лёгкий бриз развивал её рыжие волосы, и я на мгновение вспомнил Энн Ширли, самую известную героиню канадской литературы, описанную в романе Люси Монтгомери.

— Вы чувствуете, какое тут небо? — спросила она, не отрываясь от работы. — Оно ближе, чем на материке. Здесь время течёт иначе. — сказала она делая мазок, — Может, потому что остров маленький, а может, потому что океан всё смывает.

Я посмотрел вверх. Действительно, облака плыли так низко, словно их можно было зацепить пальцами. 

— Может, потому что остров притягивает. — предположил я.  

— Или потому что здесь всё медленнее, — она улыбнулась. — Время тут другое. 

На обратном пути я заехал в Басин Хед, на пляж «поющих песков». Странное место. Кварцевый белый песок при ходьбе издаёт звуки, напоминающие свист, скрип или даже мелодичное пение, как будто и вправду живой.

Перед отъездом я зашёл в кафе на Виктория-роуд. На стене висела карта старого Шарлоттауна — несколько улиц, пара церквей, форт. Теперь город разросся, но дух его остался прежним: спокойным, немного ностальгическим.  

— Уезжаете? — спросила официантка, ставя передо мной чашку капучино.  

— Да. Но, кажется, я что-то тут оставлю.  

— Все так говорят, — засмеялась она. — Остров имеет привычку задерживать людей.  

Расплатившись, я вышел на улицу. Ветер с залива нёс запах соли и чего-то неуловимого. Может быть, истории, а может, просто свободы. Дорога к аэропорту заняла 5 минут. Тут всё близко. Уже сидя в самолёте и глядя в иллюминатор на проплывающий внизу пейзаж в багровых тонах, я понял, что Шарлоттаун — это не просто точка на карте. Это место, где история и миф переплетаются, как корни старого канадского клёна. Здесь каждый камень помнит охотников за тюленями, каждый маяк — корабли, не вернувшиеся из шторма, а огненно-красная земля, кажется, впитала в себя столько страстей, что готова рассказать их любому, кто остановится послушать шёпот волн.