«Победа достается тому, кто сделал ошибку предпоследним.» (С) Савелий Тартаковер

---

Самолёт мягко покачивался в облаках, будто небесный корабль, затерянный между мирами. За иллюминатором раскинулась бездонная пустота ночи. Чёрное зеркало, в котором тонули звёзды, словно последние искры угасающей вселенной. Гроссмейстер Михаил Орлов вглядывался в тёмное стекло, где его отражение казалось призраком из другого времени: сетка морщин у глаз, как трещины на потрёпанной шахматной доске, лёгкая седина в волосах — пепел прожитых лет, губы, сжатые в тонкую нить немого вопроса. Он только что выиграл чемпионат страны. Он должен был чувствовать триумф, ликование, огонь победы. Но внутри была лишь тишина. Глухая, бездонная, как вакуум за бортом.

Перед вылетом он звонил жене. Телефон звонил долго, и когда она наконец ответила, её голос прозвучал сквозь пространство, как эхо из параллельной жизни. «Поздравляю», — сказала она сухо, и этого слова хватило, чтобы понять: она даже не смотрела финал. Не видела, как его ладья, словно карающий ангел, поставила мат фавориту чемпионата. Не слышала грохота аплодисментов. Их сын, двадцатилетний Антон, и вовсе не взял трубку, будто отцу нечего было ему сказать. Или наоборот: ему нечего было сказать отцу. Михаил опустил взгляд на свои руки. Эти руки годами вытачивали ходы, как скульптор — мрамор. Они ломали соперников, как сухие ветви. Но они не могли удержать то, что рассыпалось между пальцами: тепло домашнего ужина, смех сына, когда-то смотревшего на него с восторгом, тихие разговоры с женой, в которых не было места шахматам.

«Что я сделал не так?» — подумал он, и вопрос повис в воздухе, как несыгранная партия. Может быть, ошибка была не в одном ходе, а в самой игре? В том, что он посвятил жизнь триумфам на клетчатой доске, а за её пределами… за её пределами осталось лишь пустое поле.

Самолёт пробивал толстый слой облаков, когда началась тряска. Сначала лёгкая, почти незаметная, но через мгновение кабину будто схватила гигантская рука и стала трясти, как ребёнок жестяную коробку. Михаил пристегнул ремень безопасности.

— Это просто турбулентность, — пробормотал он, но тут же услышал крики.

Потом оглушительный грохот. Лайнер дёрнулся, послышался треск металла. Где-то впереди раздался вопль. Михаил инстинктивно вцепился в подлокотники, сердце бешено заколотилось.

— Посадочные положения! Головы вниз! — заревел голос стюардессы.

Свет погас. Самолёт падал.

В красноватой аварийной подсветке Михаил видел, как перед ним пролетел стакан, застывший в воздухе, будто в невесомости. Он видел лица людей, искажённые ужасом, с открытыми в беззвучном крике ртами. Он чувствовал, как его тело вдавливает в кресло, как лёгкие сжимаются от нехватки воздуха. И вдруг… Тишина. Полная, абсолютная.

Михаил открыл глаза. Всё вокруг замерло. Капля кофе, выплеснувшаяся из стакана над ним, повисла в воздухе. Женщина в третьем ряду, успевшая вскочить с кресла, застыла в неестественном изгибе. Даже звук, этот всепоглощающий рёв падающего самолёта, исчез, а пламя, вырывающееся из двигателей, застыло золотым изваянием.

— Ты играешь белыми, — раздался голос. Михаил резко повернулся.

Перед ним, в центре прохода между креслами, на иссиня-чёрном пьедестале лежала шахматная доска. А за ней — женщина. Высокая, в тёмном платье, лицо её было спокойным, но в глазах горел холодный, бездонный свет.

— Кто вы? — выдавил он.

— Ты знаешь правила. Если теряешь фигуру, выбираешь кто умрёт. — она обвела рукой салон самолёта. — Если берёшь мою, можешь задать вопрос. Любой.

Фигуры на доске были уже расставлены. Он посмотрел в иллюминатор. Самолёт висел в облаках, неподвижный, как макет.

— Это конец?

Женщина улыбнулась.

— Это партия.

Михаил подошёл к доске. Сделал первый ход. Е2-E4.

— Ты играешь по классике, — заметила женщина, отвечая сицилианской защитой. Её рука взяла белую пешку и заменила своей с лёгким стуком, будто не просто передвигала деревяшку, а переворачивала страницу в книге, написанной до них обоих.

— Выбирай.

Михаил оглядел пассажиров. Пожилая пара, держащаяся за руки. Их пальцы сплетены так естественно, словно никогда не размыкались. Мужчина, держащий перед собой книгу. Его взгляд замер посреди страницы с текстом, будто он боится не успеть дочитать. Девочка с плюшевым медведем. Она прижимает его к груди, как будто он единственный, кто знает её тайны.

— Почему я должен решать? — его голос дрогнул, но не от страха, а от смутного предчувствия.

— Потому что ты всегда решал. — Её улыбка была холодной, как сталь. — Каждым ходом. Каждой жертвой. Ты думал, что играешь только на доске?

Он указал на кресло с читающим мужчиной. Женщина кивнула. Время дёрнулось — и кресло исчезло, будто его никогда не было. Только лёгкий запах озона витал в воздухе.

Он взял её слона.

— Спрашивай.

— Есть ли Бог?

— Бог — это тихий шёпот в ветре, свет в глазах ребёнка и бездонная тайна, что прячется меж звёзд. Но есть ли Он или нет, зависит лишь от сердца, что спрашивает.

Чёрный конь пал жертвой его ферзя.

— Почему я?

— Потому что ты веришь, что мир справедлив.

С каждой потерянной фигурой выбор становился мучительнее. Студент-музыкант, мечтавший сыграть на свадьбе младшей сестры. Его пальцы сжимали воображаемые струны даже во сне. Беременная стюардесса, отложившая декрет ради дорогой операции матери. Её ладонь лежала на животе, будто разговаривая с тем, кто ещё не знает, каков этот мир. Молодой офицер, летевший на встречу с новорожденным сыном. В его кармане лежало письмо, которое он так и не успеет прочитать вслух. Один из его коней пал, и Михаил окинул взглядом салон. Молодая мать с ребёнком, седой профессор, юноша азиатской внешности со шрамом на щеке. Его пальцы дрожали.

— Его, — указал он на пьяного мужчину в углу. Человек исчез, будто его стёрли ластиком.

— Ты думаешь, он меньше заслуживал жизни? — спросила женщина, двигая ферзя.

— Нет. Но если выбирать между грешником и невинным…

— А кто сказал, что невинные здесь вообще есть?

Доска пустела. Михаил чувствовал вес каждой фигуры. Не деревянной, а словно вылитой из судеб. Его король, окруженный, казалось бы, со всех сторон, вдруг обрёл невидимую защиту. Женщина в чёрном наклонилась вперёд, её пальцы замерли над ферзём.

— Ты… видишь это? — её голос впервые дрогнул.

Михаил не отвечал. Он не просто видел. Перед ним лежала не обычная шахматная доска с разбросанными по ней остатками фигур, а узор, сплетённый из всех предыдущих ходов. Он знал, что его скромный конь, которого она считала жертвой, на самом деле был троянским.

— Кg6, — произнёс он тихо.

Салон самолёта содрогнулся. Женщина резко встала, её чёрные одежды взметнулись, как крылья.

— Это… невозможно.

Но доска не лгала. Её король был в ловушке, поставленной ходами, которые казались проигрышными. Михаил поднял глаза:

— Шах и мат.

Раздался звук похожий на разбивающееся стекло. Доска рассыпалась на миллиарды сверкающих частиц. Женщина в чёрном замерла. Её пальцы, только что готовые объявить мат, дрогнули и сжались в кулак. Глаза, глубокие как пропасть, впервые отразили не холодную уверенность, а нечто похожее на изумление.

— Это была отменная партия, — сказала она тихо, и вуаль спокойствия снова опустилась на её лицо.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Вокруг них всё ещё стояла мёртвая тишина застывшего времени. Самолёт, замерший в падении, крики, превратившиеся в немое кино, пламя турбин, закованное в янтарь мгновения, поредевшие ряды кресел и тех, кто сидел в них, отданные в жертву шахматной партии. Михаил чувствовал, как его сердце бьётся. Громко, слишком громко для этого безвременья. Он выиграл. Но что это значило?

— Ты играл достойно, гроссмейстер, — сказала женщина. Ее голос был мягким, но в нём затаилась сталь. — В качестве награды я дам тебе выбор.

Она медленно провела рукой по пьедесталу, и шахматные фигуры, павшие за время игры, ожили. Пешки выстроились в ряд, кони вскинули головы, а королева повернула к нему свое тонкое, резное лицо.

— Выбор? — Михаил приподнял бровь.

— Да, — женщина улыбнулась, и в уголках ее губ заплясали тени.

Она помедлила некоторое время.

— Или они, или ты.

Женщина подняла руку, и перед ними, как кадры из забытого сна, возникли все те, кого он отдал в этой партии. Одиннадцать фигур. Одиннадцать лиц. Одиннадцать судеб. Михаил посмотрел на свои ладони. Они пахли кровью, которой там не было.

— Я не Бог, — прошептал он. — Я не могу их судить.

— А себя? — она смотрела на него в упор.

— Это не выбор. Это казнь.

— Нет. Это справедливость.

Он закрыл глаза. Вспомнил семью, ждущую его дома. Или нет? Заметят ли они вообще его отсутствие?

— Если я выберу себя… они погибнут?

Женщина кивнула.

— Все до единого. Они не просто умрут. Они станут «ничем».

— А если я выберу их?

— Тогда умрёшь ты. Растворишься в вечности.

Михаил посмотрел на ожившие резные фигуры. Те, что пали жертвой но помогли ему выиграть эту партию. Он всегда верил, что в шахматах, как и в жизни, есть только логика. Но сейчас он понимал: иногда логики недостаточно. Он глубоко вдохнул. Окинул взглядом салон самолёта.

— Я выбираю их.

Женщина смотрела на него долго. Потом её губы дрогнули. Не улыбка, не гримаса, а что-то неуловимое.

— Почему?

— Потому что смерть — это не конец. А вот «ничто»… — Он улыбнулся, впервые за всю эту игру. — Это слишком скучно для гроссмейстера.

Она вздохнула.

— Ты проиграл бы мне в следующий раз если б выбрал себя.

— Возможно. Но это уже не твоя партия.

Женщина подняла руку — и мир взорвался светом.

---

Турбулентность прекратилась. Самолёт выровнялся. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателей, вернувшихся в прежний ритм. Стюардесса, бледная но собранная, медленно прошла по проходу, проверяя, все ли в порядке. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла сдвинутый тележкой плед. Девочка прижала плюшевого медведя к груди, шепча ему что-то на ухо. Студент поднял упавшую гитару, провёл ладонью по поцарапанному корпусу и тихо тронул струны. Звук дрогнул в воздухе, как эхо пережитого страха. Старики переглянулись. В их взгляде читалось одно: «Мы ещё здесь. Мы вместе.» Их морщинистые пальцы сплелись ещё крепче, будто годы и турбулентность были всего лишь испытанием, которое они снова преодолели. Пьяный мужчина поднял фотографию выпавшую из кармана. Он провёл большим пальцем по лицу мальчика на ней, и его глаза, мутные от алкоголя, на мгновение прояснились. Губы дрогнули, но он так ничего и не сказал, лишь сунул снимок обратно в карман и закрыл глаза. За иллюминатором самолёта клубилась густая, почти осязаемая темнота. Лунный свет, словно робкий луч фонаря, скользил по крылу, выхватывая из мрака клочья проплывающих облаков. Где-то внизу, за слоем свинцовых туч, мерцали огни спящих городов.

А в пустом кресле, в котором сидел Михаил Орлов, гроссмейстер мирового уровня, лежала только одна вещь. Шахматная фигура. Белый король.

Так и не сдавшийся.