«В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного.» (С) Гиппократ

---

Операционная дышала холодом и напряжением. Свет хирургической лампы падал резкими гранями, отбрасывая длинные тени от инструментов, аккуратно разложенных на стерильном поле. Доктор Ларсен чувствовал вес каждого года, прожитого в этих стенах. Тяжесть в спине, дрожь в пальцах, которую он давно научился контролировать. Но сегодня было иначе. Сегодня он знал: это его последний раз.

Он почувствовал её, даже не оборачиваясь.

— Подожди, — сказал он тихо, не отрывая взгляда от раны.

Тень в углу пошевелилась, но не ответила.

Ларсен углубился в работу. Перед ним лежал юноша с бледным, почти детским лицом. Двадцать лет, не больше. Раздробленные рёбра, разорванная артерия. Типичная картина после лобового столкновения. Кровь пульсировала тёмно-алыми волнами, и старый хирург автоматически подставил палец под струю, чтобы найти разрыв. Он прекрасно помнил такие повреждения. Пятьдесят лет назад, в такой же операционной, но с потрескавшейся краской на стенах и менее совершенными инструментами, он стоял над своим первым умирающим пациентом. Тогда он был молод, полон дерзости, свято верил, что скальпель и знания — щит против неотвратимого. Он ошибался. Тот пациент умер у него на столе.

— Ты вспоминаешь, — прошептала тень из своего угла.

— Я не могу забыть.

— Ты не мог спасти того. Не спасёшь и этого.

Ларсен стиснул зубы. Его руки, покрытые коричневыми пятнами времени, двигались с привычной точностью, но в глубине души он знал: она права. Он не Бог. Он всего лишь старик, который слишком долго пытался обмануть закон природы. Но разве не в этом был смысл? Молодой Ларсен думал, что хирургия — это победа. Пожилой Ларсен знал: хирургия — это отсрочка. Минута, час, год, десятилетие. Всё равно конец один.

— Тогда зачем? — спросила тень, будто прочитав его мысли.

— Потому что он ещё не готов, — пробормотал Ларсен, накладывая зажим.

— А ты?

Он не ответил.

Вместо этого перед глазами всплыли другие лица. Сотни тех, кого он спас. Десятки тех, кого потерял. Женщина с перитонитом, которую он прооперировал ночью, когда все уже махнули на неё рукой. Мальчик с ножом в груди, чьё сердце он держал в руках, буквально заставляя его биться. И юноша. Тот самый, с разорванной аортой, который был первым на его личном кладбище.

— Ты не всемогущ, — сказала тень.

— Я знаю.

— Тогда перестань бороться.

— Не дождёшься.

Монитор тревожно запищал. Давление падало. Доктор Ларсен ощутил внезапную острую боль в груди. Знакомое давление, с которым он жил последние месяцы. «Какая ирония.» — подумал он, — «Хирург с больным сердцем оперирующий другое сердце.» Но он не останавливался. Он спасёт этого мальчика. Он должен.

Заканчивался седьмой час операции. И вот он, последний шов. Последний узел. Окровавленные ножницы полетели в контейнер.

— Отключайте АИК*. — Сказал доктор Ларсен ассистентам, поднимая вверх руки. Он отступил на шаг. Его колени подкосились, и он схватился за стол, чтобы не упасть.

— Готов? — спросила Смерть, выступая из тени.

Её голос был тихим, как шелест страниц в забытой библиотеке, как последний вздох перед погружением в вечный сон. Доктор Ларсен больше не чувствовал скальпеля в руках. Он больше не видел операционной, лишь размытые пятна света, плывущие в темноте. Но он знал: мальчик будет жить. Монитор бился ровно, как секундомер, отсчитывающий чьи-то чужие секунды.

— Да, — прошептал он.

И тогда операционная перестала существовать. Он стоял теперь в бесконечном коридоре, стены которого были сложены из теней и воспоминаний. Под ногами холодный камень, но боли в груди больше не было. Только лёгкость, странная и непривычная.

— Куда? — спросил он.

— Ты сам решишь, — ответила Смерть.

Она шла рядом, и теперь он видел её яснее. Ни страшной косы, ни чёрного балахона. Просто проводник в мир теней. Без лица. Без иллюзий. Как старый фолиант, как выцветшая фотография. Коридор впереди раздваивался. Слева дверь. Знакомая, с потёртой ручкой. Дверь его первой клиники. За ней запах лекарств, голоса коллег, смех молодой жены, которая тогда ещё не знала, что он будет пропадать в операционных сутками. Справа тьма. Тихая, глубокая, бездонная.

— Что там? — спросил Ларсен.

— То, с чем ты сражался, — сказала Смерть. — Пустота.

Он замер. Всю жизнь он боролся с пустотой. Каждый раз, когда его скальпель вгрызался в плоть, он отвоевывал у неё ещё один кусок времени. Для других. А что для себя? Он оглянулся. В конце коридора, в слабом свете, стояли они. Те, кого он не спас. Мальчик с разорванной аортой. Девушка, умершая от сепсиса. Старик, чьё сердце не выдержало наркоза. Все остальные. Они молчали. Но в их глазах не было упрёка, только понимание.

— Я сделал всё, что мог, — прошептал доктор Ларсен.

— Мы знаем, — ответили они беззвучно.

Смерть ждала. Он посмотрел на дверь. На тьму.

И сделал шаг вперёд…

---

Тело доктора Ларсена лежало на холодном кафеле операционной. Безмолвное, почти эфемерное, словно сама смерть бережно завернула его в пелену тишины. Оно больше не хранило следов того невидимого напряжения, что годами пульсировало в его руках. Этих тонких, почти художничьих пальцах, умевших творить чудеса на грани между жизнью и вечностью. Исчезла привычная резкость в повороте головы, будто он и теперь прислушивался к чему-то за гранью слышимого. Смерть, этот великий уравнитель, не просто разгладила морщины, она стёрла с его лица всю тяжесть прожитых лет, вернув ему странную, почти неловкую молодость. Таким он был полвека назад: с тем же трепетом впервые касаясь скальпеля, с той же наивной верой, что сможет обмануть саму природу. Вокруг метались коллеги. Их руки в перчатках со следами крови давили на грудь, вводили препараты, шептали отрывистые команды. Кто-то побежал за подмогой, но все они уже понимали: медицина здесь бессильна. Это был не просто протокол, это был ритуал, последняя дань уважения человеку, который сам когда-то написал эти правила. А напротив, на экране монитора жизненных показателей, ровно пульсировал зелёный огонёк. Жизнь молодого пациента, спасённая ценой этой смерти, мерцала равнодушными пикселями, словно эпитафия, высеченная не в камне, а в коде. «Вот цена бессмертия», казалось, шептал тихий гул аппаратуры. «Одни уходят, чтобы другие остались».

И операционная, этот храм науки, внезапно стала похожа на древнее святилище, где боги требуют в жертву не ягнят, а лучших из нас.

*АИК — Аппарат искусственного кровообращения