«То, во что ты веришь, становится твоим миром.» (С) Х/Ф «Куда приводят мечты»

---

Тусклый свет свечи дрожал перед распятием, отбрасывая длинные, зыбкие тени на стены исповедальни. Отец Андрей сидел, склонив голову, сжав пальцы в замок так крепко, что суставы побелели. Он должен был слушать чужие грехи, отпускать их, давать надежду. Но сегодня… сегодня он сам пришел сюда, в эту узкую каморку, чтобы излить то, что годами грызло его изнутри.  

— Отче, — его голос был хриплым, будто он не говорил целый день. — Я… я больше не верю.  

Священник по ту сторону решётки не отвечал. Может быть, ждал продолжения. Может быть, был потрясён. Отец Андрей вдруг почувствовал как ком подкатывает к горлу.  

— Я служил Ему тридцать лет. Тридцать лет я стоял перед людьми, говорил о любви, о милосердии, о вере. А они… они приходили ко мне с горем, с болью, с отчаянием. И я обещал им, что Бог их слышит. Что их страдания не напрасны.  

Он замолк, прислушиваясь к стрёкоту сверчка где-то в глубине храма.  

— Но заболела Мария. Моя жена. Рак. Я молился, отче. Я молился так, что голос садился. Я просил, умолял, рыдал. Но Он всё равно её забрал.  

Его голос осёкся.

— А потом пришла война. Мои дети, отче. Оба моих сына погибли под обстрелами. Где был Он? Где Его милосердие? Где Его справедливость?  

Он сжал кулаки ещё крепче.  

— Я больше не могу. Я стою у алтаря, смотрю на иконы… и вижу только выцветшие краски, подгнившее дерево и потускневшую позолоту. И ничего больше. Никакого ответа.  

Тишина сгустились, будто сама тьма прислушивалась к его словам.  

— Что мне делать? — прошептал он. — Как жить дальше?  

За решёткой послышался вздох.  

— Ты ищешь Бога в чудесах, — наконец сказал другой священник. — А Он в том, что ты тридцать лет давал людям надежду. В том, что ты держал их за руку, когда им было страшно. В том, что ты до сих пор ищешь Его, даже разочаровавшись.  

Отец Андрей закрыл глаза.  

— А если это всё — просто пустота?  

— Тогда, — голос за решеткой прозвучал тихо, но твёрдо, — тогда ты всё равно выбираешь, во что верить. Даже если вера — это просто продолжать идти. 

— Но как идти, когда ноги не держат? — голос отца Андрея дрогнул, словно ветка под тяжестью снега. — Как говорить о любви, когда сердце стало камнем? 

За решёткой шевельнулась тень. Второй священник наклонился ближе, и в узком луче света мелькнули его морщины, глубокие, как трещины на высохшей земле. 

— Ты думаешь, я не знаю этой боли? — он произнёс это так, будто выдыхал дым от давнего пожара. — Много лет назад я хоронил приход. Всю деревню выкосила холера. Дети умирали на руках у матерей, а я читал отходную и чувствовал, как во мне гаснет небо. Но потом… — Он замолчал, будто перебирал в памяти осколки. — Потом пришла старуха Агафья. Приползла, потому что ноги уже не ходили. Принесла последнюю краюху хлеба: «Для батюшки, чтобы сил хватило хоронить остальных«. И тогда я понял: Бог не в том, что Он не допустил страданий. Он в том, что даже в аду люди находят крохи любви, чтобы поделиться.

Отец Андрей резко поднял голову: 

— Ты хочешь сказать, что это и есть милость? Голодные крохи вместо чуда? 

— Нет, — старик за решёткой вдруг ударил костяшками по дереву, и звук гулко разнёсся по исповедальне. — Я говорю, что ты смотришь не туда! Ты ждал, что Он явится в громе и пламени, а Он… — голос его внезапно сорвался, стал тише. — Он был в твоей жене, которая шептала тебе «живи» даже сквозь боль. В твоих сыновьях, которые прикрыли собой других на той дороге. В каждом, кому ты за тридцать лет дал кусочек света, даже не зная об этом. 

Снаружи взвыл порыв ветра, и дверь храма с грохотом распахнулась, впуская запах дождя. Отец Андрей вздрогнул, ему вдруг показалось, что это дышит сама тьма. 

— А если… если я больше не могу давать этот свет?

За решёткой медленно поднялась рука. Худая, с узловатыми от артрита пальцами, и простёрлась в его сторону, как через пропасть: 

— Тогда держись за мой. Пока не научишься снова светить сам. 

Свеча почти догорела. Пламя затрепетало, и на мгновение тень распятия выросла на стене. Огромная, всепоглощающая. Отец Андрей медленно поднялся.  

— Спасибо, отче.  

Он вышел из исповедальни, и прохладный воздух храма обжёг ему лицо. Свечи уже почти все погасли. Служба закончилась давно, и лишь несколько старушек, задержавшихся у икон, шептали последние молитвы. Их тени колыхались на стенах, будто души, не решающиеся покинуть это место. Он прошёл мимо них, не поднимая глаз.  

Дверь храма скрипнула, выпуская его в ночь. Улица была пустынна, лишь редкие фонари бросали жёлтые пятна на мокрый асфальт. Дождь уже кончился, но в воздухе висела тяжёлая осенняя влажность, пропитанная запахом прелой листвы и городской гнили. Отец Андрей остановился, глядя в чёрное небо.  

«Где Ты, когда так нужен?»

Раньше этот вопрос был криком. Теперь же лишь усталым шёпотом. Он пошёл вперед, не зная куда. Ноги сами несли его — мимо спящих домов, мимо запертых кафе, мимо бомжа, копошащегося в мусорном баке. Город жил своей жизнью, не замечая его.  

«А может, и правда никого нет?»  

Мысль, которая раньше вызывала в нём ужас, теперь казалась почти… освобождением. Если Бога нет, значит нет и того, кто равнодушно взирает на страдания. Нет того, кто мог бы помочь, но не делает этого. Просто пустота. Просто случайность.  

Он свернул в парк. Тот самый, где когда-то, много лет назад, гулял с Марией. Они смеялись тогда, она рассказывала ему о своих планах, о том, как они обвенчаются, как у них будут дети… Теперь здесь было темно и тихо.  

Отец Андрей сел на скамейку, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань рясы. В кармане нащупал пачку сигарет — грех, который он давно скрывал от всех. Закурил, вдыхая дым, как будто он мог заполнить ту пустоту внутри.  

— Батюшка?  

Голос заставил его вздрогнуть. Рядом стоял мальчишка лет десяти, в рваной куртке, с грязным лицом. С глазами слишком взрослыми для его возраста.  

— Тебе чего? — отец Андрей не узнал собственного голоса.  

— Вы… вы священник?  

— Да.  

Мальчик замер, потом неуверенно протянул что-то в ладошке.  

— Это вам.  

Отец Андрей посмотрел на маленькую ладонь. В ней лежала иконка. Старая, почти стёртая, но на ней ещё угадывался лик Богоматери.  

— Бабушка говорила, что это помогает, — пробормотал мальчик. — Но она умерла и мне больше некуда идти. Больше у меня никого не осталось, а в детском доме надо мной издеваются.

Отец Андрей смотрел на эту иконку, на грязные пальцы, дрожащие от холода. И вдруг почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не Бог. Не вера. Просто… боль этого ребёнка.  

Он медленно поднялся, снял с себя шерстяной шарф и обмотал им шею мальчишки.  

— Как тебя зовут?  

— Санька.  

— Пойдём, Санька. Я отведу тебя в тепло.  

Он не знал, есть ли Бог. Но он знал, что есть холодная ночь. И есть тот, кому в эту ночь ещё страшнее чем ему. И пока он шёл по темным улицам, держа за руку дрожащего мальчика, отец Андрей вдруг понял одну простую вещь. Может быть, вера — это не ответы. Может быть, вера — это просто идти вперёд. Даже в темноте.  

Даже если кажется, что никто не слышит.