Чтобы найти верную дорогу, сначала надо заблудиться. (С) Бернард Вербер

---

Комната была узкой, словно щель между мирами. Стены, обтянутые потрескавшейся кожей старых обоев, дышали сыростью. На потолке — жёлтое пятно плесени, расползающееся, как карта забытого королевства. Единственный источник света — тусклая лампа под зелёным абажуром, отбрасывающая мертвенное сияние на стол с потёртой столешницей.

Он сидел напротив меня, откинувшись на спинку венского стула, который скрипел при малейшем движении. Его пальцы, длинные и бледные, будто выточенные из старой слоновой кости, медленно барабанили по дереву.

— Ну что? — голос его был как дым: вязкий, проникающий в каждую щель сознания. — Жизнь дала тебе достаточно времени, чтобы понять: всё имеет цену. Теперь твоя очередь платить.

Между нами лежали два конверта. Первый — из грубой, почти пергаментной бумаги, перевязанный бечёвкой. Второй — глянцевый, с оттиском тёмно-бордовой сургучной печати.

— Вот он, твой крест, — он ткнул ногтем в первый конверт. — бедность. Здоровье. Гибкие суставы, чистые лёгкие, горячая кровь. Но… — его губы растянулись в улыбке, — Ни гроша. Ни кола, ни двора. Ты будешь спать на вокзалах, считать мелочь на хлеб, и каждый, кто сегодня звал тебя другом, отвернётся.

Я протянул руку, но его ладонь резко накрыла мою. Холодная, как могильный камень.

— А это… — он подтолкнул второй конверт. — Богатство. Вино, деньги, женщины, власть. Дом с колоннами. Люди, падающие ниц при твоём появлении. Но… — он наклонился, и в его козлиных зрачках заплясали отблески лампы. — Каждое утро ты будешь просыпаться с болью. Сначала — лёгкой, потом всё глубже.

За окном завывал ветер, швыряя в стёкла горсти дождя. Где-то далеко проехала машина, и её свет на мгновение прорезал тьму, осветив его лицо. Слишком гладкое, слишком неестественное.

— Это не выбор. Это пытка, — прошептал я.

Он рассмеялся. Его смех был похож на скрип несмазанных дверей в пустом доме.

— Разве не такова жизнь? — он развёл руками. — Ты либо голоден, но свободен. Либо сыт, но в клетке.

Я посмотрел на свои руки. Уже не молодые, с проступающими венами. Вспомнил, как сорок лет назад нырял в реку с обрыва, и мир был ярким, как вспышка магния. А теперь… офисные стены, счета, скрип в коленях при подъёме по лестнице.

— Если я выберу бедность, смогу ли я изменить всё?

— Возможно, — он пожал плечами. — Но бедность — это не романтичная история. Это вонь от мусорных баков. Это дрожь в пальцах от голода. Это, — он прищурился, — одиночество.

Я дотронулся до глянцевого конверта.

— А если это?

— Ты будешь князем мира сего, но трон твой будет жёстким. Каждое утро ты будешь просыпаться с мыслью: «Где болит сегодня?»

Я закрыл глаза. Где-то за стеной капал кран. Размеренно, как метроном.

— Почему… почему нельзя просто быть счастливым?

Его смех заполнил комнату, как вода заполняет трюм тонущего корабля.

— Потому что счастье — не подарок. Это побочный эффект.

Я резко протянул руку. Мои пальцы сжали глянцевый конверт. Сургучная печать надломилась с тихим треском, словно лопнул пузырёк с ядом.

Он замер, наблюдая. В его глазах вспыхнуло что-то вроде голодного интереса.

— Неожиданно… — прошипел он. — Значит, золотые цепи тебя не пугают?

Я не ответил. Просто разорвал конверт. Внутри лежала толстая пачка купюр и ключ. Тяжёлый, холодный, с гравировкой в виде змеи, кусающей собственный хвост.

— Добро пожаловать в рай, из которого нет выхода. — Он встал, и его тень упёрлась в потолок.

---

Боль пришла не сразу. Сначала был оглушительный вихрь восторга. Виллы, впивающиеся в скалы, как когти жадного божества. Яхты, скользящие по воде с холодным высокомерием, будто смеясь над теми, кто тонет в их кильватере. И женщины. Их губы, обжигающе-сладкие, пропитанные ядом роскоши, пахли похотью, властью и тёмной нежностью, от которой сжималось сердце и пробуждалось желание. Я хрипло смеялся, опрокидывая в горло шампанское. Оно било в голову искрами пустого веселья, а хрустальные бокалы звенели, как разбитые иллюзии. Ночной ветер рвал шёлковые шторы, и сквозь распахнутые окна врывался запах моря. Солёный, свободный, насмешливый. Но однажды утром я проснулся и почувствовал «это». Острая, пронзающая боль в пояснице. Как будто кто-то вогнал туда раскалённый гвоздь и забыл его вытащить.

— Это только начало, — шепнул он мне в ухо, хотя я был один в спальне.

Годы текли. Богатство росло. А боль… Она множилась. К тридцати пяти, колени, хрустящие, как осенняя листва. К сорока, желудок, отвергающий даже воду. К пятидесяти, каждое утро я просыпался с ощущением, что моё тело — это скрипучая кукла, набитая битым стеклом. Я звал лучших врачей. Они разводили руками.

— С вашим организмом всё в порядке, сэр.

— Но я ЧУВСТВУЮ! — орал я, швыряя в них вазы из китайского фарфора.

Они не понимали. А он — появлялся. В зеркалах. В тенях.

— Ну как, купец? — спрашивал он, облизывая губы раздвоенным языком. — Стоило?

Я бросался на голос с кулаками, но разбивал в кровь костяшки о пустую стену. Последней каплей стала она. Молодая. Златовласая. Словно само солнце, осмелившееся войти в мой мрак. Её смех звенел, как серебряный колокольчик. Чистый, ядовитый, пронзающий тишину моих залов.  

— Вы такой… интересный, — шептала она, и её пальцы скользили по моему телу, лёгкие, как паутина.  

А потом я увидел её глаза. В них не было меня. Только отражение моего золота. В ту ночь я напился. Вышел на балкон. Внизу плескалось море, чёрное, как его смех.

— Хочешь передумать? — прошептал ветер.

Я посмотрел на ключ у себя в руке. Уроборос выпустил из пасти свой хвост, и смотрел на меня.

— Да.

И швырнул его в бушующую воду.

---

Я проснулся на холодном полу вокзального туалета. Тело ломило, но это была другая боль — живая, простая, от жёсткого пола и сквозняков. В кармане лежали замызганные десять долларов и смятая фотография меня из прошлой жизни, где я стою у моря на фоне своей яхты.

Первые дни были адом. Я ночевал в подворотнях, где сырой бетон впивался в рёбра, а рваное одеяло из теней не могло укрыть от ледяного дыхания улицы. Жёг горло дешёвой водкой. Прогорклой, как сама жизнь, чтобы хоть на пару часов провалиться в забытье, где не было ни голода, ни страха. Однажды меня избили за кусок хлеба, украденный из ларька. Кулаки, сапоги, хруст собственных рёбер под чужим весом. Я смеялся сквозь кровь, истерично, горько, потому что знал: этот заплесневелый батон стоил каждого синяка. Кровь на губах была солёной и настоящей, единственной правдой в этом вывернутом наизнанку мире. Но странное дело. Среди вони перегара и гниющих надежд, среди крыс, бегущих по моим снам, я чувствовал себя чище. Будто все эти удары судьбы содрали с меня липкую шелуху лжи, оставив только голую, дрожащую душу. Такую же прозрачную, как стёкла разбитых бутылок под светом уличного фанаря.

Он появился через месяц. Я копался в мусорном баке за рестораном, когда услышал знакомый смех.

— Ну что, бродяга? — Он стоял в тени, поправляя запонку с рубином. — Как тебе свобода?

Я швырнул в него гнилой помидор. Он пролетел сквозь него.

— Я мог бы убить тебя сейчас, — сказал я, доставая нож, и это была правда. Мои руки снова стали сильными.

— Но не убьёшь, — он ухмыльнулся. — Потому что теперь ты боишься потерять это. — Он указал на моё сердце.

Я развернулся и ушёл. Год спустя я работал грузчиком в порту. Мускулы горели, спина потела, но по вечерам я пил пиво с такими же, как я, и мы смеялись над глупостями. Однажды я увидел её. Ту самую златовласую девушку из прошлой жизни. Она выходила из лимузина, бриллианты на шее слепили глаза. Наша взгляды встретились. Она не узнала меня. А я… я вдруг понял, что не хочу, чтобы узнала.

Сегодня мне сорок пять. У меня нет счёта в банке. Зато есть небольшой домик у реки, построенный своими руками, и старый кот, мурчащий у меня на руках по вечерам. Однажды ночью я проснулся от того, что он стоит в углу комнаты.

— Скучаешь? — спросил он и подмигнул.

Я повернулся на другой бок, спиной к его тени. Ветер за окном шевелил занавеску, и на потолке плясали призраки несостоявшихся жизней. А утром на подоконнике лежал пепел. Серый, невзрачный, как прах сожжённых иллюзий. Я провёл пальцем по нему, оставив чёткую черту. Границу между «тем» и «этим» миром. Теперь я знаю: выбор — это не дверь между двумя комнатами. Это нож, который отсекает тебя от бесконечности. Когда ты выбираешь одно, ты хоронишь не просто альтернативу. Ты хоронишь целые вселенные, которые могли бы вырасти из неё. Каждое «Да» — это гвоздь в крышку тысячи других «Нет». Мы плачем не потому, что ошиблись, а потому, что даже правильный выбор отнимает у нас целые миры. Иногда мне снится, будто я стою на перекрёстке, где расходятся не две, а тысячи дорог. На каждой — я, но другой. Бедный художник. Седеющий олигарх. Известный политик. Путник без цели. И все они смотрят на меня с немым укором: «Почему не я?»

Но вот парадокс: даже понимая это, мы не можем не выбирать. Сама жизнь — это непрерывное самоотречение. Каждое утро, выбирая чашку кофе вместо чая, мы незаметно убиваем того себя, что мог бы полюбить бергамот. Я больше не верю в правильные решения. Есть только те, после которых ты можешь смотреть себе в глаза без сожаления. А конверты… Они всё равно приходят. По утрам. В снах. В минуты слабости. Только теперь я научился различать в них подвох. Выбор никогда не бывает между добром и злом. Он всегда между одним злом и другим. А счастье… Счастье — это просто передышка между одним выбором и следующим.

И я просто иду вперёд, и тысячи моих невыбранных жизней шепчутся за спиной, как опавшие листья.