«Война не может быть справедливой, потому что воевать справедливо нельзя, даже если воюешь за справедливость» (С) Тадеуш Котарбиньский

---

 Смерть дышала мне в затылок ледяным дыханием, цеплялась окровавленными пальцами за карманы разгрузки, шептала сквозь грохот артиллерии. Вечная спутница, пожирающая секунды быстрее, чем песок утекает сквозь раненые ладони. Я чувствовал её в каждом вскрике снаряда, в каждом надрывистом вздохе земли. Но сейчас, глядя в дуло его автомата, понял: смерть не абстракция. Моя смерть — человек. Человек с глазами цвета застывшего свинца и пальцем на спусковом крючке.  Небо рвалось шрапнелью, будто боги разрывали собственную плоть. Алые всполохи освещали его лицо, треснувшую маску из сажи и запёкшейся крови. Мы стояли в эпицентре апокалипсиса: обрубки деревьев торчали как кости из земли, воздух пах горелой плотью, а где-то за спиной хрипел раненый, зовя мать.

— Ты боишься? — его голос скрипел, как дверь в заброшенном морге. Автомат дрожал, или это моё сердце билось о рёбра, как птица в клетке?  

 — Боюсь не успеть, — выдохнул я, ощущая на губах соль чужих слёз. — Не допеть песню, которую шептал мне отец перед сном. Не дорисовать узор из родинок на спине возлюбленной. Умереть, так и не поняв, — глоток воздуха обжёг лёгкие — зачем мы рвём на части мир, словно дети, дерущиеся за обрывок карты сокровищ.

Он шагнул ближе. Теперь я видел. Его левый зрачок неестественно расширен. Контузия? Или плач души, раздавленной катком войны?  

— Смерть — не зеркало, — прошипел он, и вдруг я заметил, что его губы потрескались точно так же, как у моего друга, сгоревшего в танке под Бахмутом. — Она… как эти чёрные воронки от бомб. Засасывает в себя цвета, звуки, запахи. Остаётся только эхо. Эхо последнего вздоха.

Где-то рухнула стена. Гулкая волна донесла обрывки чужого разговора: «…тринадцать лет, боже, она же всего…» — и оборвалась. Я попытался сжать веки, но образы прорвались сквозь пелену дыма: косички, перепачканные глиной, кукла с вырванным глазом, лужа ало-красного цвета у входа в подъезд разрушенной пятиэтажки.

— А если… — мой голос сорвался на хрип, и я проклял себя за слабость. — Если за гранью только пустота? Если наши души просто дым от костров, что мы разожгли на алтаре безумия?

Он внезапно опустился на колени. Рука всё ещё сжимала оружие, но пальцы побелели, будто впивались в призрак собственной души.  

— Вчера… — хриплое дыхание смешалось с воем сирены. — Вчера я нашёл письмо в кармане убитого новобранца. К матери. Он просил прощения за разбитую вазу и обещал вернуться к Новому году. — Его плечи дёрнулись в беззвучном рыдании. — Мы все пишем это письмо, понимаешь? Каждую секунду. Каждым вздохом. А смерть… она рвёт конверт, даже не прочитав.

Я выронил автомат. Он ударился о камень, высекая искру. Крошечную вспышку жизни в царстве смерти. Где-то внутри, под рёбрами, ныла рана от осколка, но боль эта была сладкой. Эта боль была последним доказательством, что я ещё дышу.  

— Знаешь, что страшнее пустоты? — прошептал я, глядя, как его слёзы оставляют белые дорожки на грязном лице. — Что «они» могут быть правы. Те, кто начал это. Что мы просто мясо, и нет ни бога, ни дьявола, ни смысла в этом… — Рука сама потянулась к фотографии в нагрудном кармане. Осколок разрезал лицо жены пополам.  

Он вдруг засмеялся. Звук был похож на треск ломающихся рёбер.  

— Мы как эти звёзды, — кивнул он в сторону неба, где сквозь дым едва виднелись бледные точки. — Горим, не зная зачем. Гасим соседние светила. А когда взрываемся, то называем это сверхновой. Поэзией. Подвигом.

Тишина обрушилась внезапно, словно сама земля затаила дыхание. Даже снаряды замолчали, завороженные абсурдностью момента. Два врага. Два человека, говорящих на одном языке. Два призрака, рождённые некогда огромной страной, давно канувшей в Лету, делящиеся последними крохами человечности перед тем, как стать удобрением для этой проклятой земли.  

— Может… — он вдруг снял каску. Седина в его волосах выглядела неестественно, словно пепел прилип к чёрной металлической свае. — Может, смерть — это милость? Чтобы мы не увидели, во что превратим завтрашний мир?

Я закрыл глаза. Увидел дочь. Ей шесть, она собирает одуванчики на поле возле дома, которое я больше никогда не увижу. Услышал её смех, смешанный с рокотом боевых дронов, несущих смерть.  

— Стреляй, — прошептал я. — Или дай мне уйти. Но если выживу… Я выцарапаю твоё лицо на стене своей памяти. Каждую морщину. Каждый взгляд. Чтобы хоть чья-то душа помнила, что ты был.

Его палец дрогнул на курке. Ветер донёс запах сирени: нелепый, пьянящий, как поцелуй сквозь колючую проволоку. Где-то за линией фронта запел соловей, не ведая, что его трель звучит реквием для целой цивилизации.  Он вдруг отшвырнул автомат заляпанный кровью. Металл зазвенел о камни, будто заплакал.  

— Беги, — сказал он, поворачиваясь спиной. — И если встретишь смерть… Скажи ей, что мы ещё не готовы. Что нам нужно… чуть больше времени. Чтобы понять.

Я побежал. По груде тел замерших в нелепых позах. По обугленной траве. По букварю, открытому на букве «М».  «Мама», «Мир», «Молитва». Сзади раздался выстрел. Я не оборачивался. Смерть шла за мной по пятам. Но теперь я знал. Она плачет нашими слезами. И в её бездонных глазах отражаются все те, кому мы так и не успели сказать «прости».