«Чем ярче разгораются костры знания, тем больше тьмы открывается нашим изумлённым глазам» (c) Терранс МакКенна

Огненный закат, догорая последними отблесками заходящего солнца, сдавался на милость наползающей тьме. Верхушки пышных крон деревьев раскачивались в такт порывам ветра, пронзающим их одно за другим, создавая видимость тёмно-зелёной волны пробегающей по лесу. Ночь медленно опускалась на землю, выстилая своей чернотой и не без того мрачный густой пригорок. На опушке, у самой кромки зелёной полосы, полыхал костёр. Оранжевые снопы искр кружась, взлетали вверх крутя замысловатые хороводы, переплетаясь и отскакивая друг от друга словно светлячки в брачном танце. Угли переливались алыми всполохами на черных головешках. У костра, прислонившись спиной к камню, сидел Шаман, одетый в звериные шкуры. На его голове, поблескивая белесым лунным светом, сидел череп хищного животного, с длинными клыками тянущимися до самого его подбородка. Треугольный бубен с натянутой по концам кожей буйвола лежал у его ног подпирая отставленный в сторону посох с колышущимися от порывов ветра верёвочками и ленточками на набалдашнике.

Шаман покуривал трубку на длинном мундштуке, время от времени перемешивая табак в ней тоненьким прутиком. Дым вился причудливыми кольцами, растворяясь в прохладном ночном воздухе, а отблески костра играли на его морщинистом лице, подчеркивая мудрость, высеченную годами. С десяток маленьких теней сгрудились рядом с Шаманом, образуя замкнутый круг вокруг костра. Их глаза, широкие и любопытные, отражали пламя, словно звёзды, пойманные в ловушку земли. Урок был в самом разгаре.

— Почему люди такие глупые? — спросила Кхай’Лу, самая юная из племени, подтянув колени к груди. Её пальцы нервно теребили край одежды из грубой шерсти.

— Люди не глупы, маленькая Кхай’Лу, — ответил Шаман, выпуская струйку дыма. — Они ведут себя так от страха.

— Чего же они боятся?

Шаман задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль, будто он видел не только лес вокруг, но и далёкие города, где люди бегают, как муравьи, не замечая неба над головой.

— Люди боятся всего на свете: что их не полюбят и что полюбят чересчур сильно. Боятся умирать, жить, голода и бедности. Боятся, что их обидят или ограбят. Они боятся даже того, чего не имеют. Боятся чужого превосходства, одиночества и общества других людей, страшатся насмешек и неприятия, боятся неудач, а частенько даже удач. Люди боятся тех, кто не боится, ну, а больше всего — друг друга.

— И что же? — прошептал кто-то из круга.

Шаман отмахнулся от назойливого комара, прилетевшего на тепло человеческого дыхания, и вздохнул.

— Страх может заставить человека совершать поступки, в которых совсем нет главного чувства в жизни людей. Он даже способен полностью лишить здравой разумности. Капля за каплей страх выдавливает из человеческой жизни любовь, оставляя лишь злость, которая затем обращается в лютую ненависть. — Он провёл ладонью над пламенем, и тень его руки легла на лица слушателей, будто накрывая их невидимым покровом. — И всё это сводится к недостатку любви, питающей Вселенную и всё, что исходит из неё. В отсутствии любви вокруг людей расцветают хаос, ненависть, злость и страх. Тогда как в наполненном любовью пространстве вы встретите мир и радость, удовлетворение и доверие, достаток и изобилие.

— Где же тогда вся эта любовь, и почему люди не умеют радоваться? — раздался мальчишеский голосок.

— Они умеют, Аргх’Лдо, умеют, но боятся. А ещё не верят, что можно выжить, живя в радости. — В глазах Шамана мелькнула грусть. — Они убеждены, что работа должна быть тяжёлой и соревновательной. Не осознавая, что погоня за достатком топит в себе любые зачатки свободы.

Тишина повисла над костром, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Даже ночные птицы, казалось, притихли, слушая.

— А что до любви… — продолжил Шаман, и его голос стал мягким, как шёпот ветра в листве, — то она находится внутри каждого из нас и только ждёт, когда её выпустят наружу, чтобы последовать за правильным человеком. Или даже не за человеком — за самой жизнью.

Он замолчал, давая своим ученикам прочувствовать каждое слово. Над ними, в чёрном бархате неба, зажигались первые звёзды — холодные и бесконечно далёкие.

— А как вы определяете, что ваш выбор правильный? — спросил Аргх’Лдо, его голос растворился в ночном воздухе, смешавшись с треском костра.

Шаман задумался на мгновение, его пальцы сжимали кору полена, будто впитывая его историю. Затем он резко подбросил его в огонь. Пламя, будто пробудившись от голода, с жадностью обняло сухое дерево, вытягивая из него последние соки жизни. Жёлтые языки света заплясали на лицах детей, сидевших вокруг, превращая их черты в живые маски теней и отблесков.

— Всё очень просто, — наконец ответил Шаман, откинувшись назад. — Иди навстречу к тому, кто делает тебя счастливым, а не к тому, кто бросит тебя на полпути, оставив лишь следы своих сомнений на твоей душе. Иди к тому, кто смотрит на тебя, как на чудо, а не как на временное развлечение. Кто выбирает тебя каждый день, не колеблясь, не оглядываясь, не сравнивая. Потому что любовь — это не рынок, где торгуются, выискивая лучший товар. Люди — не камешки на берегу, чтобы их перебирать в поисках идеального. Они — как этот огонь: одни согреют тебя, другие — обожгут, а третьи — угаснут, едва начав гореть.

Шаман замолчал, наблюдая, как искры взмывают в темное небо, словно души, ищущие ответы среди звёзд. Откинувшись назад, он обвёл взглядом десять пар глаз смотрящих на него и продолжил:

— Я слышу плач сердец, — сказал он тихо. — Тот самый, что разрывает грудь, когда человек понимает, что его предали. Я люблю смотреть в пустые глаза тех, кто осознал, что обречён, потому что только в этой пустоте рождается истина. Мне нравится тепло шкур, сохранивших отпечаток тела спящего, потому что это последнее, что остаётся от чьего-то присутствия. Мне нравится, как пьяные люди плачут и говорят правду. Ту самую, которую годами прячут даже от себя. Мне нравится момент, когда человек понимает, что влюблён: его зрачки расширяются, дыхание сбивается, и весь мир для него вдруг становится другим.

Он провёл рукой по воздуху, будто ловя невидимые нити.

— Я влюбляюсь в мгновения искренности. В срывы, в смех, в фантазии, в те секунды, когда человек перестаёт притворяться. В тот взгляд, когда он только проснулся и ещё не надел маску бытия. В тот вдох, который люди делают, когда родной им человек умирает. Мне нравится, когда люди закрывают глаза и витают где-то в облаках, улыбаясь так, словно их никто не видит.

Пламя костра дрогнуло, и тени зашевелились, будто прислушиваясь.

— Искренность — это единственная валюта, которая имеет ценность. Всё остальное — иллюзия, пыль, которые развеет ветер. Так что если хочешь понять, правильный ли выбор ты сделал, спроси себя: чувствуешь ли ты себя живым? И веришь ли ты своему сердцу.

Огонь потрескивал, будто соглашаясь. Где-то вдали, за пределами света костра, темнота шептала свои древние секреты.

— А вы? Во что верите вы, Шаман?

Шаман взглянул в сторону голоса, раздавшегося из-под капюшона, и улыбнулся. Его глаза, словно отражение далеких звезд, мерцали в полумраке, храня в себе тысячи невысказанных историй.

— Ты спрашиваешь, во что верю я, любопытная Кхай’Шра?

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к шепоту ветра, несущего в себе голоса предков.

— Я верю в судьбу, неумолимую как река, что точит камень. Можно бежать, прятаться, отрицать её, но рано или поздно она настигнет. Ибо в этом её природа: не наказывать, а вести, даже если путь кажется тернистым. Я верю, что чувства — это огонь, а разум — лишь ветер. Один может согреть, другой раздуть пламя или затушить его, но в конце концов именно огонь определяет, что останется после нас, пепел или свет.

Его пальцы медленно сомкнулись вокруг амулета на груди, словно он черпал в нём силы.

— Я верю, что мурашки — это язык души. Они появляются не просто так, а лишь тогда, когда что-то в другом человеке резонирует с твоей глубиной. Будь то голос, взгляд, прикосновение… или даже тень воспоминания.

Голос Шамана понизился, став почти шёпотом.

— Я верю в то, что если человек предаст мое доверие, то во мне сломается что-то, порвется нить и я уже не смогу посмотреть на него так, как раньше. Потому что, может я и лучший шаман во всём Лардуине, но даже я не умею воскрешать то, что умерло. Некоторые раны не заживают, они лишь учат нас дышать сквозь боль. Я верю в закаты, окрашенные в цвета забытых обещаний, и в рассветы, что отражаются в глазах, как искры надежды. Я верю в шёпот лишённый фальши, тот, что звучит, будто молитва, произнесённая в темноте. Я верю, что голос может стать домом, в который хочется возвращаться снова и снова, укрывая душу от всех бурь.

Тень грусти скользнула по его лицу.

— Я верю в молчание. Оно может быть мостом или пропастью. Может сказать больше, чем тысячи слов, или убить без единого удара. Ибо самое страшное оружие не клинок нашего кузнеца, а тишина между двумя сердцами, которые больше не слышат друг друга.

Ветер шевельнул полы его плаща, и на миг показалось, что сама тьма затаила дыхание. Он закрыл глаза, словно всматриваясь в невидимые миры.

— Я верю в магию взгляда. Одним можно сокрушить царства, другим воскресить мёртвые мечты. Взгляд может быть ядом или эликсиром, цепью или крыльями. Всё зависит от того, что скрыто за ним, любовь или пустота. Я верю, что даже когда я зажмурю веки, кто-то останется. Не вопреки моим слабостям, ошибкам, страхам, а вместе с ними. Потому что истинная близость — это когда тебя видят не идеальным, а настоящим. Я верю, что время не повернуть вспять. Всё уходит: смех, слёзы, победы, потери. Всё, кроме одного. Кроме Любви. Она не исчезает, она лишь меняет форму. Из огня в пепел, из пепла в память, из памяти в легенду.

И так — до самого конца.