«Прошлое не мертво. Оно даже не прошло.» (С) Уильям Фолкнер

---

Расплавленный песок, застывший в вечном молчании, наконец-то отдал свою тайну. Под ним скрывался не дворец и не храм, а простая, вымощенная булыжником улица, навсегда остановившаяся в день своей гибели. Кисточки археологов осторожно смахнули последние слои вулканической пыли, и перед ними, будто выплывая из небытия, предстали две фигуры. Два скелета, сплетённые в объятиях, будто в последний миг они пытались удержать друг друга от чего-то неминуемого. Казалось, само время сжалось здесь в тугой трагический узел.

— Интересно, что их здесь удержало? — тихо проговорил Фабио, молодой ассистент, сидя на корточках. В его голосе, обычно полном азарта первооткрывателя, сейчас чувствовалась растерянная печаль, будто он только сейчас понял, что перед ним не артефакт, а чьи-то последние, вырванные у вечности мгновения.

Старший археолог, Лоренцо, седоволосый и загорелый, с лицом, испещрённым глубокими морщинами, точь-в-точь как потрескавшаяся земля, на которой они работали, задумчиво провёл ладонью над древними костями. Он не касался их, лишь ощущал холодок времени, исходящий от окаменевших останков.

— Они не убегали, Фабио, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в ветре. — Они остались. Смотри, позы не оборонительные, не искажённые паникой. Это… принятие.

Ветер, неумолимый житель этого побережья, шевелил брезентовые палатки лагеря, доносил сложный запах нагретого за день камня и солёных морских водорослей. Где-то вдали, за линией нового, живого города, кричали чайки, словно те же самые, что видели этот город живым.

— Может, это были влюблённые? — предположил Фабио, и в его глазах мелькнула романтическая надежда, желание облагородить жуткую находку красивой легендой.

— Или друзья. Или брат с сестрой. Или просто двое незнакомцев, которые в последний момент поняли, что не хотят умирать в одиночестве, — Лоренцо вздохнул, и его взгляд уставился куда-то вдаль, поверх руин, в ту точку, где море сливалось с небом. — История любит жестокие шутки, Фабио. Она скрупулёзно сохраняет кости, но навсегда забирает имена. Она даёт нам голые факты, но отнимает истории, которые за ними стояли.

Учёные в молчании смотрели на скелеты, на этот немой диалог, длящийся тысячелетия. Скрюченные фаланги пальцев одного из скелетов сжимали край одежды другого. Ткань давно истлела, обратившись в прах, но жест, отчаянный, цепкий, полный последней человеческой нежности остался, запечатлённый в вечности, как самая прочная скульптура.

— Что стало причиной смерти, как вы думаете, Лоренцо? — наконец нарушил тишину Фабио, пытаясь вернуться в привычные рамки научного анализа. — Термальный шок? Ядовитые газы? Удушье от пепла?

Старик развёл руками, и в этом жесте была не беспомощность, а смирение перед тайной. — Лаборатория, возможно, даст ответ. Пирокластический поток, угарный газ… но это уже неважно. Важно то, что они выбрали. В последний миг, когда мир рушился и небо падало на головы, они выбрали не бегство, не борьбу, а друг друга. Это единственный факт, который имеет значение.

Наступал вечер. Длинные, уродливые тени от стен и колонн вытягивались, сливаясь в единую сиреневую пелену. В этом призрачном свете казалось, будто эти двое вот-вот поднимутся, отряхнут с костей многовековой сон и уйдут вместе с закатом, наконец-то свободные от каменных оков.

— Так, — Фабио достал планшет, пытаясь голосом вернуть профессиональный энтузиазм. — Внесём их в реестр как «Объект 7-А», парное захоронение, сектор дельта.

Лоренцо покачал головой, и его глаза, выцветшие от солнца, смотрели на молодого коллегу с безграничной, почти отеческой грустью. — Нет. Они уже дали себе имя, — он ткнул пальцем в слой спекшегося пепла у их ног, в ту самую пустоту, которая когда-то была ими. — Они — «Двое». И этого для истории достаточно. Всё остальное лишь домыслы.

Когда осторожные руки рабочих начали извлекать хрупкие останки из каменных объятий улицы, над раскопом пронёсся ни с того ни с сего налетевший порыв ветра. Он поднял вихрь чёрной, как сажа, пыли, закрутил её в миниатюрный смерч. И на одно мгновение показалось, что в клубящемся пепле шевельнулись два силуэта. Неясные, прозрачные, но повторяющие тот самый жест, застывший в отчаянии и верности. Потом ветер стих так же внезапно, как и появился. Пепел осел, окрасив камни в траурный цвет. И город снова замолчал, словно невидимая рука бережно прикрыла ладонью то, что простым смертным, пришедшим с кисточками и планшетами, видеть не положено.

---

Вечер начинался как обычно: легкий бриз с моря шевелил вышитые шерстью занавеси в атриуме дома Луция и Цецилии, а в неглубоком имплювии тихо журчала вода, приносящая иллюзию прохлады. Воздух, однако, был странно тяжёлым, удушающим, пахнущим не морской солью, а серой и раскалённым камнем. Сама природа, казалось, затаила дыхание в тревожном ожидании. Цецилия стояла у ларария, в тени ниши с восковыми фигурками предков, сжимая в руках маленькую деревянную фигурку пената-хранителя очага. Её пальцы, привыкшие к мягкому тесту и шерсти пряжи, сейчас подрагивали от гнева, который копился в ней месяцами, как вода в переполненной цистерне.

— Ты опять провёл весь день в таверне? — её голос прозвучал резко, нарушая вечерний покой. — Пока я слушала, как дети ссорятся из-за игрушки, а рабыня пересолила рыбу? Пока этот дом жил без своего хозяина?

Луций, полулёжа на клине, с трудом оторвался от глиняной чаши с дешёвым вином. Его лицо, обычно оживлённое шутками и байками с верфи, сейчас было серым и раздражённым, с запавшими глазами.

— Я устал, Цецилия. Разве мне нельзя отдохнуть? — он провёл рукой по лицу, и на мгновение она увидела в его движении не лень, а настоящую, вымотанную до самого дна усталость. — Я целый день, с самого рассвета, как вол, таскал на спине мешки с зерном для Остии. Каждый мускул ноет, каждая кость стонет. Этот груз давит не только на плечи, но и на душу.

— Отдохнуть? — её голос сорвался, становясь выше и тоньше. — А кто отдыхает от этого дома? От вечно плачущей дочери? От бесконечных счетов, которые не сходятся? От тишины за этим столом, когда ты не приходишь? Ты исчезаешь, Луций! Ты растворяешься в этом городе, а я остаюсь здесь одна, в четырёх стенах, с нашими воспоминаниями!

Он резко поставил чашу, и тёмно-красное, как кровь, вино расплескалось по полированному столику из ореха.

— Я работаю с утра до ночи! — рявкнул он, и в его голосе впервые за долгие месяцы прорвалась ответная ярость. — Под раскалённым солнцем, пока спина не гнётся и в глазах не темнеет, чтобы в этом доме было вино в кувшине и хлеб на столе! Чтобы твои туники были из тонкой шерсти, а не из грубого льна! А ты… ты видишь только пустую чашу в моей руке!

Где-то вдали раздался глухой, нарастающий гул, будто по мостовой пронёсся целый легион колесниц, гружённых камнями. Стены слегка дрогнули, зазвенела бронзовая посуда на полке, и в имплювии заплескалась, выплеснувшись на пол, вода. Цецилия на мгновение замолчала, инстинктивно взглянув на потолок. В её глазах мелькнула тревога, но застарелый, прокисший гнев пересилил её.

— Видишь? Даже земля содрогается от наших ссор! — выкрикнула она, её голос уже дрожал. — Ты даже не замечаешь, как мы отдаляемся! Мы живём под одной крышей, но между нами выросла целая стена!

Луций хотел ответить, отбросить её слова, как всегда, шуткой или новым упрёком, но в этот миг со стороны Геркуланума раздался оглушительный, разрывающий уши грохот. Не гул, а именно удар, будто небесный кузнец обрушил свой молот на наковальню мира. Земля содрогнулась, как раненый зверь, со стен осыпалась свежая цветная штукатурка, обнажая грубый камень. Оба испуганно замерли, взгляды, полные взаимных упрёков, наконец встретились в едином, животном ужасе. Из-за дубовых дверей, с улицы, донёсся пронзительный, исступлённый крик соседа, Гая-красильщика:

— Гора! Гора пылает! Спасайся, кто может!

Луций, забыв и усталость, и гнев, как пружина, сорвался с ложа и бросился в перистиль, во внутренний двор. Он застыл на пороге, и его тело обмякло в немом ужасе. Над крышей, где обычно синело безмятежное небо, вздымался чудовищный чёрный как смоль столб дыма и пепла, уже закрывающий полнеба и стремительно поглощающий солнце. В стороны, будто из гигантского факела, вырывались огненные всплески раскалённой породы, и по тёмным склонам горы, как извивающиеся змеи, уже ползли первые, медленные, но неотвратимые потоки раскалённой лавы, пожирая виноградники и виллы. Цецилия выбежала следом, наступив босой ногой на осколок разбитой чаши. Её гнев, её обиды, всё, что казалось таким важным и неразрешимым секунду назад, мгновенно растаяло, смытое леденящим душу страхом. Она бессознательно схватилась за край его туники.

— Луций… Матерь богов, что это? — прошептала она слабым, как у испуганного ребёнка, голосом.

Он обернулся к ней. В его глазах, налитых кровью от вина и бессонницы, больше не было ни злости, ни раздражения. Только первобытный ужас и внезапная, пронзительная, как удар кинжала, ясность. Он видел перед собой не сварливую жену, а Цецилию. Девушку, на которой женился пятнадцать лет назад. Мать своих детей. Единственного человека, который остался с ним в этом рушащемся мире.

— Бежим. Сейчас же! — его голос был хриплым, но твёрдым. — Дети с Марком в Неаполе, они в безопасности. В гавань! К морю!

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И в этот миг, под аккомпанемент нарастающего гула и далёких криков, их руки сами нашли друг друга. Пальцы переплелись, как в самые первые годы, когда всё было просто, ясно и они были одним целым против всего мира. Но ясность пришла слишком поздно. Небо на их глазах почернело окончательно, превратив день в зловещие сумерки. Сверху, с воющим свистом, посыпался пепел: густой, горячий, обжигающий кожу, как крошечные капли раскалённого железа. Где-то совсем рядом, через два дома, с оглушительным треском рухнула черепичная крыша пронзённая каменным обломком, и её обвал потонул в вскрике множества голосов: отчаянных, безумных, молящих о помощи. Луций резко рванул Цецилию к себе, прижал к груди, закрывая своим телом от падающего с неба огня и камней. Запах его пота, вина и пыли смешался с едким запахом серы.

— Прости… — прошептал он ей в волосы, и в этом слове была вся его сломленная жизнь, все несказанные слова, все пропущенные вечера. — Прости меня за всё.

Она не ответила. Только вжалась в него всем телом, крепче, чем когда-либо, найдя в его объятиях последнее, хрупкое убежище. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, были устремлены на него, и в них уже не было страха, лишь бесконечная скорбь и прощение.

А над Помпеями, с оглушительным рёвом, пронёсся первый шквал раскалённых камней. Огненный дождь, неумолимый и всесокрушающий, начал стирать с лица земли целый мир, с его любовью, ссорами, надеждами и незаживающими обидами. Мир, в котором у них больше не было будущего, но в котором они, наконец, обрели друг друга.