«Самое трудное для человека — признать, что он не в центре мирозданья, а на его периферии.» (C) Сомерсет Моэм

---

Зал Генеральной Ассамблеи ООН, обычно шумный и наполненный переговорами на сотнях языков, сегодня замер в напряжённом молчании. Высокие потолки, украшенные символами мира, давили на собравшихся, а мягкий свет прожекторов выхватывал из полумрака строгие лица глав государств, генеральных секретарей и советников. Все они сидели необычно прямо, будто школьники перед экзаменатором, от которого зависит их судьба.  

В центре зала, на возвышении, где обычно выступали дипломаты, стоял пустой подиум. Он был окружён не привычными флагами стран-членов ООН, а странными устройствами, тонкими, как стебли, излучающими едва уловимый голубоватый свет. Технология, превосходящая земную на тысячи лет.  

Двери в дальнем конце зала медленно раздвинулись. Тишина стала ещё глубже, если это вообще было возможно. Сотни людей перестали дышать в ожидании. Первым вошёл эскорт. Высокие, почти неестественно стройные фигуры в серебристых одеждах, их лица скрывали полупрозрачные маски, отражающие свет, как жидкий металл. Двигаясь бесшумно, словно не касаясь пола, они выстроились по обе стороны прохода. Затем появился посланник. Его рост был чуть выше человеческого, но в нём чувствовалась неземная грация. Каждое движение точное, выверенное, лишённое малейшей суеты. Его кожа отливала лёгким перламутром, а глаза, глубокие, без зрачков, казалось, видели не только то, что перед ними, но и всё, что скрыто за гранью восприятия. Он поднялся на подиум, и в воздухе дрогнула едва уловимая вибрация. Перед его лицом появился голографический экран. Главы государств переглянулись. Кто-то сжал кулаки, кто-то незаметно провёл пальцем по экрану планшета, записывая каждую деталь. Президенты, премьеры, короли, все они, обычно уверенные в своей власти, сейчас выглядели как дети перед непостижимым.

Посланник заговорил. Его голос не был похож ни на что из слышанного человечеством. Он звучал не только в ушах. Создавалось впечатление, что сама воздушная сфера зала резонировала, наполняясь низким, мерцающим гулом, в котором угадывались обертоны, недоступные обычному слуху: 

— Меня зовут О’ортх-Маррлан. Второй советник Третьего кольца Имперского Совета. Мы получили ваш сигнал. Что вы хотите?

Председатель ООН медленно поднялся, его пальцы слегка дрожали, сжимая край трибуны. Глаза всех присутствующих были прикованы к нему — к хрупкому человеческому силуэту на фоне непостижимого существа, чьё присутствие переворачивало саму реальность.  

— Господин Советник, от имени Человечества, — его голос, обычно уверенный, теперь звучал тише, — мы просим Межгалактический Совет принять нас в Великое Содружество Цивилизаций.

Посланник смотрел председателю в глаза, и в этом взгляде было что-то нечеловечески отстранённое, словно взрослый наблюдает за ребёнком, делающим первые шаги.

— Нет.

Одно слово. Короткое, безжалостное, как удар хлыста. Председатель ООН застыл, его лицо побледнело. Губы дрогнули, прежде чем он смог выдавить вопрос:  

— Но… почему? Мы разумны. Мы постигаем космос, создали технологии, искусство, науку. Мы не просто покорили природу, мы стали её голосом, её способом осознать саму себя. Разве этого недостаточно? Разве…

О’ортх-Маррлан издал странный, пульсирующий звук, напоминающий то ли бульканье воды, то ли отдалённые раскаты подземного грома. Его форма слегка колебалась, словно неведомая анатомия сотрясалась от чего-то, что можно было принять за смех.  

— Гхлуурр-вваа… — Звук был настолько чуждым, что у присутствующих в зале мурашки побежали по коже. 

— Вы говорите о звёздах? — голос посланника снова обрёл членораздельность. — Вы действительно верите, что ваше сознание возвышает вас над природой? Какая прелестная иллюзия! Посмотрите на себя. Вы — единственный вид, который платит за разум безумием, за технологический прогресс экзистенциальным ужасом. Хищники убивают, чтобы есть. Вы убиваете потому, что вам скучно. Потому что кто-то посмотрел на вашу землю, ваши деньги, ваших богов «неправильным» взглядом. Ваши дети рождаются незрелыми, потому что эволюция, в своей слепой иронии, решила: пусть лучше они десятилетиями учатся не наступать на грабли, чем родятся готовыми к жизни. Ваши самки корчатся от боли при родах — плата за то, что вы когда-то выпрямились, возомнив себя царями природы. Какие же вы цари, если даже базовый механизм размножения у вас — лотерея на грани смерти? Вы построили цивилизацию. Браво! Теперь у вас есть законы, философия, искусство… и ровно столько же насилия, как у ваших пещерных предков, только в улучшенном варианте: вместо дубинок и копий — атомные бомбы, вместо племенных распрей — геополитика. Вы создали религии, проповедующие любовь, и тут же вырезали миллионы «во имя веры». Изобрели деньги, чтобы всю жизнь гнаться за цифрами, которые сами же придумали. Вы мните себя творцами, но ваше главное творение — абсурд. Вы способны на гениальность и тут же на чудовищную глупость. Вы мечтаете о звёздах, но не можете поделить клочок глины под ногами. И самое потрясающее: вы осознаёте всё это. Видите всю свою иррациональность и всё равно продолжаете. Может, в этом и есть ваш «гений»? В способности, зная о собственной ущербности, с пафосом нести её дальше, как священное знамя над головой? Вы не вымрете от ледникового периода или падения астероида — нет, вы аккуратно, методично, с бюрократической точностью прикончите сами себя. Из-за нефтяной лужи. Из-за строк в священной книге, которую вы называете «Писание». Из-за того, что кто-то посмел не считать ваши бумажки достаточно ценными, а страну великой. Межгалактический Совет? О, они давно знают о вас. И молчаливо поставили космомаяк на подлёте к поясу Койпера с одним-единственным сообщением: «Опасная зона. Примитивный вид. Вход воспрещён — могут украсть технологии, устроить геноцид среди местного населения или случайно взорвать звёздную систему в попытке монетизировать чёрную дыру». Забудьте. Вас не примут. Не потому что вы слабы, а потому что вы непредсказуемо опасны. Даже рептилоиды и ксеноморфы из системы Аскрон соблюдают этикет уничтожения: едят, размножаются, следуют инстинктам. А вы? Вы изобретаете коллайдер, чтобы потом пальнуть из него в незнакомца из-за косого взгляда в баре. Но не волнуйтесь. Не мы, не другие высокоразвитые цивилизации не тронут вас. Зачем? Ваш финал будет идеально логичным: цивилизация, которая тысячелетиями совершенствовала способы убийства себе подобных, в итоге совершит технологически безупречное самоубийство. Я прямо сейчас вижу, как последний человек на радиоактивных руинах перед смертью гордо прошепчет: «Мы были богами!». Но Вселенная лишь равнодушно моргнёт сингулярностью, и продолжит жить. Без вас. И даже если где-то в архивах одной из семи Великих Библиотек Галактики останется память о вас — это будет пометка в разделе «Курьёзы эволюции». Рядом с динозаврами. Только те хоть не виноваты, что им на головы упал метеорит.

О’ортх-Маррлан кивнул своим спутникам, и те разом повернулись к выходу. Их движения были чёткими, без лишних жестов, как у солдат, выполняющих приказ. Посланник уже сделал шаг к двери вслед за свитой, но вдруг замер. Плавно, почти невесомо, он обернулся. Его взгляд, лишённый зрачков, нашёл глаза председателя. Это не было испытующим или осуждающим взглядом. Скорее, в нём читалась тихая, всепонимающая печаль, словно он смотрел сквозь время и плоть. И под этим бездонным взором, сознание председателя коснулось что-то чужое. Не грубое вторжение в разум, а лёгкое, как дуновение, прикосновение. Сумбурные мысли сами собой улеглись, уступив место внезапным, ярким картинам, вспыхнувшим в его голове с кристальной ясностью. Он увидел не цифры в отчётах, а живую боль: дети в пыльных трущобах Найроби, пьющие воду с трупным ядом из лужи, пока чиновники пилили бюджет на оздоровление инфраструктуры. Он почувствовал холод щебня под пальцами: женщину на разбомбленной окраине Бейрута, чьи руки, ободранные в кровь, с неистовой надеждой разгребали обломки, под которыми мог быть её сын. Он услышал равнодушный, методичный гул: стерильную тишину лаборатории в Цюрихе, где учёные, не поднимая глаз, дорабатывали формулу вируса, отделяя одну человеческую жизнь от другой сухими терминами «эффективности» и «селективности». Он вкусил безысходность: в сердце амазонской сельвы, где древние деревья, видевшие империи, с треском падали под рёв пил, орошая землю вокруг листьями, на фоне оглушительной тишины равнодушия всего мира. Он пережил отчаяние: на дне океана, в кромешной тьме, гигантский кальмар медленно умирал, опутанный по самые щупальца неразрушимыми сетями из «биоразлагаемого» пластика, который человечество похоронило здесь десятилетия назад. Эти образы проплыли, как тени, не осуждая, а просто показывая невыносимую, обнажённую правду.

— Мы вернёмся. Когда вы будете готовы. Если будете готовы, — прозвучал голос О’ортх-Маррлана, тихий и без интонаций.

Свита вышла первой, их тени скользнули по стенам. О’ортх-Маррлан последовал за ними. Не растворяясь в воздухе, не исчезая во вспышке света, а просто шагнув за дверь, как обычный человек. Зал погрузился в молчание, густое, как смог над руинами. На площади за окнами Ассамблеи шумела толпа — слепая, глухая, всё ещё верящая в свою исключительность, в надежде на новые технологии. Но здесь, в этом проклятом круге света под потолком здания ООН, каждый присутствующий вдруг ощутил правду кожей, костями, дрожью в сжатых челюстях. Недостойны. Это был не приговор, не оскорбление. Это была констатация. Как врач, брезгливо отдергивающий руку от гниющей плоти. Председатель мотнул головой, словно сбрасывая дремоту. Его взгляд, затуманенный чужой волей, понемногу прояснился, цепляясь за знакомые очертания зала: пюпитры, лица делегатов, пыльный луч света из-под шторы. Мысли, ещё секунду назад бывшие яркими картинками, растаяли как дым, оставляя после себя лишь тяжёлый осадок и смутное чувство вины. Он медленно выдохнул и окинул взглядом сидящих в зале.

«Как? — жгучий стыд пожирал председателя изнутри. — Как мы осмелились?» — Пальцы сами собой нащупали холодную поверхность стола, чтобы убедиться в реальности, но она не принесла облегчения. Он смотрел на людей, своих коллег, но видел их не как правителей мира, а как жалких, нашкодивших детей. Они здесь… просились в клуб избранных. С кровью на губах, с гнилью под ногтями, с вековой привычкой гадить в собственное гнездо. И этот стыд был уже не чужим, а его собственным, выжженным в душе тем беззрачковым взглядом.

Председатель всё ещё сжимал в руке забытые распечатки графиков экономического роста, последние сводки о достижениях земных учёных, списки побеждённых человечеством болезней. Фантики. Он резко смял их в ладони. Где-то хлопнула дверь — кто-то не выдержал и вышел. Но большинство сидело, парализованное простой мыслью: чтобы изменить решение пришельцев, нужно перестать быть собой.  

А на это не хватит ни технологий, ни тысячелетий.