«Никто ещё не обеднел, отдавая» (С) Анна Франк

---

Пустынный ветер гулял между стеклянных башен Дубая, шурша миллиардами долларов, застывшими в бетоне и стали. Ночь была тёплой, почти бархатной, но шейх Абдулла ибн Рашид не чувствовал её ласки. Он стоял в своём кабинете, где золотые инкрустации сливались с тёмным деревом, а под ногами молчаливо покоился персидский ковёр, сотканный из шёлка и истории. В руках он сжимал лист бумаги. Медицинское заключение, холодное, как скальпель. Его единственный сын, Юсуф, семи лет от роду, угасал. Лейкемия. Болезнь, не знающая ни веры, ни званий, ни границ. Она пожирала его мальчика, день за днём, клетка за клеткой.

— Аллах испытывает нас… — шептал Абдулла, но впервые за всю жизнь его вера дала трещину. Дверь открылась без стука. Вошёл доктор Саид, его лицо — маска профессионального спокойствия, но в глазах читалась радость:

— Мы нашли донора, ваша светлость!

Абдулла не обернулся. Где-то внизу, за окном, сверкали огни города, который он помог построить. Мир, где всё покупалось и продавалось. Но не жизнь его сына.

— Кто он?

— Молодой человек. Из Германии. Гистосовпадение почти абсолютное. Но…

Шейх медленно повернулся. Врач не смотрел ему в глаза.

— Но?

— Он еврей.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как древнее проклятие. Абдулла опустился в кресло. Его пальцы непроизвольно сжали подлокотники. Еврей. Сын народа, который его предки называли «Ахль аль-китаб» — люди Писания, но чьи молитвы звучали как чужие, чьи города были врагами, чьи жизни веками переплетались с его народом в кровавом танце войн и ненависти.

— Есть другие варианты?

— Ваша светлость, у нас нет времени. Шансы были один к тридцати миллионам. Это вообще чудо что мы нашли полное совпадение.

Шейх закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Юсуфа. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё живое, всё ещё его. Он вспомнил, как мальчик смеялся, катаясь на верблюде во дворе их виллы, как спрашивал: «Баба, а правда, что звёзды — это духи предков?» И тут же голос его отца, суровый, как пустынный камень: «Абдулла, наша кровь не смешивается с неверными!» Но что важнее, кровь или душа?

— Договоритесь с ним, — наконец сказал Абдулла.

---

Даниэль Штерн сидел на кухне своей маленькой квартиры в районе Кройцберг, где стены помнили и войну, и разделение, и новую жизнь. В руках чашка кофе, уже остывшего. На столе письмо из клиники.

«Вы — идеальный донор костного мозга для мальчика из Объединённых Арабских Эмиратов«. Он усмехнулся. Жизнь любила иронию. Его дед, Аарон Штерн, прошедший Бухенвальд, ненавидел арабов так же яростно, как когда-то нацистов. «Они все одинаковые«, — говорил он, стуча костяшками пальцев по столу. «Они не простят нам того, что мы есть!«. Теперь его внуку предлагали отдать часть себя ребёнку из той самой земли, которая для деда была символом вечного врага. Даниэль подошёл к окну. Берлин просыпался. Где-то там, за тысячи километров, умирал мальчик, которого он никогда не видел.

— «Шма, Исраэль…» — прошептал он, но молитва застряла в горле. Что важнее, память о прошлом или жизнь в будущем?

Он взял телефон со стола.

---

Реактивные двигатели частного Гольфстрима натужно гудели, поднимая двенадцатиместный самолёт в небо. Даниэль смотрел в иллюминатор. Внизу проплывали города, страны, границы. Всё, что разделяло людей.

«Как странно, — думал он, — вот они, линии, проведённые на картах, высеченные в истории войнами и договорами. Одни люди рождаются под жарким солнцем, их жизнь течёт размеренно, как река, несущая песок тысячелетий. Другие — в странах, где зима длится полгода, и их характер закалён, как сталь, на морозном воздухе. Третьи живут среди небоскрёбов, их ритм — это бесконечный бег времени, отсчитываемый биржевыми индексами.»

Он видел, как внизу менялся пейзаж: густые леса сменялись пустынями, равнины — горами.

«И ведь за каждым из этих горизонтов свои боги, свои сказки на ночь, свои представления о добре и зле. Одни народы встречают гостя хлебом-солью, другие — холодной вежливостью, третьи — щедрым пиром, где вино льётся рекой. Где-то смех громкий, как гром, где-то тихий, словно шёпот листьев. Где-то плачут открыто, а где-то скрывают слёзы за улыбкой.«

В иллюминаторе под крылом самолёта змеилась артерия реки, обрамлённая зеленью.

«Где-то в этих долинах люди просят дождя у небесных сил, а в соседней стране рассчитывают на ирригационные системы. Где-то верят, что мир создан за семь дней, где-то, что он возник из хаоса, а кто-то и вовсе считает его сном божества. И все эти веры веками сталкивались, спорили, воевали. Но разве не об одном и том же? Люди хотят чуда. Хотят знать, что смерть — не конец. Что где-то есть справедливость, даже если в этом мире её нет.»

Самолёт набрал высоту, и границы растаяли, словно дым. Осталась только земля. Огромная, пестрая, как лоскутное одеяло, но цельная.

«Может, все религии как реки, текущие к одному океану?» — подумал Даниэль. «Разные русла, разная вода, но в конце концов одно море.» 

Он закрыл глаза. Гул двигателей теперь напоминал ему молитву. Ту, что звучит на всех языках, во всех храмах, даже в сердце атеиста. Потому что в итоге все мы ищем одно и то же: смысл, надежду, дом.

— Возможно, Бог действительно един, — сказал он вслух сам себе.

А внутри него уже бились клетки, которые скоро станут частью другого человека. Мусульманина. Араба. Чужого. Или, может, такого же, как он? Впервые за долгие годы он почувствовал странный покой.

---

Стеклянные стены пропускали слепящий свет пустынного солнца, заливая белоснежный кабинет почти мистическим сиянием. Шейх Абдулла сидел в глубоком кресле, его взгляд был устремлён в окно. Перед ним на столе лежало досье: Даниэль Штерн, 28 лет, историк, Берлин. Группа крови вторая отрицательная. Дверь открылась. Вошел он. Высокий, светловолосый, с глазами, в которых читалась усталость от слишком многих вопросов. На нем был простой темный пиджак, никакого намёка на роскошь. Только часы на запястье. Старые, явно доставшиеся от кого-то важного. Еврей. Абдулла невольно напрягся.

— Господин Штерн, — произнес он, слегка кивнув. Голос звучал ровно, но где-то глубоко внутри клокотало что-то чужое, тревожное.

— Ваша светлость, — Даниэль слегка наклонил голову. Не поклон, но жест уважения.

Молчание. Где-то за окном пролетел самолёт, тень мелькнула на полу.

— Вы понимаете, зачем вы здесь? — наконец спросил Абдулла.

— Чтобы спасти жизнь вашему сыну.

— Да. — Шейх медленно поднялся из-за стола, подошёл к панорамному окну. Вид на город с девяносто шестого этажа захватывал дух. Его город, его мир. — Но вы также понимаете кто вы. И кто я.

Даниэль вздохнул.

— Вы боитесь, что кровь еврея осквернит вашего ребёнка?

Абдулла резко вскинул взгляд.

— Я боюсь гнева Всевышнего.

— А я боюсь, что Всевышний разгневается, если мы позволим невинному ребёнку умереть из-за предрассудков.

Абдулла сжал кулаки.

— Мои предки веками сражались с вашими. Мои братья до сих пор гибнут там, где ваши люди называют землю своей.

— Мои предки веками хоронили детей, — тихо ответил Даниэль. — В Европе. В погромах. В лагерях. — Он сделал шаг вперёд. — Но я не хочу, чтобы ещё один ребёнок стал жертвой истории. Даже если его отец считает меня врагом.

Шейх замер. Где-то в груди кололо, как будто тысячи игл впивались в сердце. Что важнее? Вера или сын?

— Почему вы согласились? — вдруг спросил он. — Вы могли отказаться.

Даниэль задумался.

— Потому что мой дед, переживший Холокост, перед смертью сказал мне одну вещь: «Если ты когда-нибудь сможешь остановить смерть — останови. Даже если это смерть твоего врага».

Абдулла закрыл глаза. Вспомнил Юсуфа. Его смех. Его молитвы. Его вопрос: «Баба, а Аллах простит меня, если я ошибся?«

— А если… — голос шейха дрогнул. — Если это грех?

— Тогда пусть Бог накажет меня вместо вас, — сказал Даниэль.

Шейх обернулся. Впервые он всмотрелся в этого человека. Не в еврея. Не в немца. Не в чужака. В того, кто готов был отдать часть себя, чтобы другой жил.

— Вы верите в Бога? — неожиданно спросил Абдулла.

Даниэль улыбнулся.

— Я верю, что если Он и есть, то Ему больше нравится когда мы спасаем, а не убиваем.

Абдулла подошёл к столу, налил два стакана воды. Он медленно поставил стакан перед Даниэлем. Вода, чистая и прозрачная, отражала свет, дрожа мелкими бликами. Как жизнь — хрупкая и сияющая. «Вода — начало всего, — подумал шейх. — И в пустыне, и в священных текстах. Она не принадлежит никому, и она нужна всем«. Он поднял взгляд:

— Сколько?

Даниэль слегка нахмурился.

— Сколько… чего?

— Ваша цена. — Абдулла откинулся в кресле. — Вы прилетели сюда, согласились на процедуру. Я не верю в бескорыстие. Назовите цифру.

В воздухе повисло напряжение. Даниэль посмотрел на стакан, затем в окно. Туда, где за стеклом пульсировал город, построенный на нефти и деньгах.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Я мог бы потребовать миллионы.

Шейх напрягся.

— Но тогда, — продолжил Даниэль, — это значило бы, что я продаю часть себя.

Он поднял руку, посмотрел на вены под тонкой кожей.

— Кровь. Костный мозг. Это не нефть, не золото. Это жизнь. А жизнь… — Он встретил взгляд Абдуллы. — Не имеет цены.

Шейх замер. «Как он смеет?» промелькнуло в голове. «Или, может, он прав?«

— Вы говорите как идеалист, — пробормотал Абдулла.

— Нет. — Даниэль покачал головой. — Я говорю как человек, который видел, что случается, когда мы начинаем делить людей на «своих» и «чужих».

Он коснулся стакана, но не стал пить.

— Мой дед умер с номером на руке. Потому что кто-то решил, что его кровь «неправильная».

Абдулла скрестил руки на груди.

— А мой дядя погиб от ракеты, — резко сказал он. — Потому что кто-то решил, что его земля «чужая».

Даниэль не отводил взгляда.

— И разве это не доказывает мою точку зрения?

Шейх резко встал, подошёл к окну. Его отражение в стекле, тёмное, размытое, смешивалось с силуэтами небоскрёбов.

— Вы хотите сказать, что всё это… религия, война, ненависть — бессмысленны?

— Нет. — Даниэль встал вслед за ним. — Я говорю, что есть вещи намного важнее.

Он сделал паузу.

— Ваш сын болен. Я могу помочь. Какая разница, чей он? Чей я?

Абдулла обернулся. Впервые за всю беседу его голос дрогнул:

— Почему бесплатно?

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Абдулла видел, как солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, дрожал на краю стакана. Будто сама Вселенная затаила дыхание в ожидании ответа. Даниэль медленно поднял глаза. В них не было ни вызова, ни надменности. Только странное спокойствие, которое бывает у людей, слишком часто видевших несправедливость.

— «Почему бесплатно?» — Повторил он тихо. – Потому что когда ангел смерти стоит у детской кровати, все наши различия лишь пыль на ветру.

Он сделал шаг ближе, и его голос зазвучал глубже:

— Наша Тора говорит: «Тот, кто спасает одну жизнь, спасает целый мир». В Коране есть те же слова. Ваши пророки и мои, все они плакали над детьми. Разве их слёзы были разными?

Абдулла почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Но наши народы…

— Наши народы похожи больше, чем хотят признать, — перебил Даниэль. — Мы одинаково носим траур. Одинаково дрожим, когда врач долго молчит. Одинаково цепляемся за Бога, когда надежды больше нет.

Он коснулся своей груди над сердцем:

— Здесь, под рёбрами — та же красная жидкость. В синагоге, в мечети, в вигваме индейского шамана она одного цвета. Разве может быть цена у того, что делает нас людьми?

Шейх опустил взгляд. Внезапно он вспомнил, как три ночи назад, стоя на молитвенном коврике, не мог вымолвить ни слова. Tолько беззвучно шевелил губами, а по щекам текли слёзы.

— Ты рискуешь собой, – прошептал он. – Будет больно.

Даниэль улыбнулся:

— В Торе есть история. Когда Бог спросил Авраама: «Где брат твой?», тот ответил: «Я хранитель брата моего». Не «брата по вере». Просто брата.

Он подошёл к окну, где за стеклом сверкал город, построенный на песке и чудесах:

— Ваш сын никогда не станет евреем от моего костного мозга. А я мусульманином. Но хотим мы этого или нет, мы уже братья. Потому что ни нефть, ни деньги, ни золото, ни даже вера не заставят сердце биться. Только это… — Он резко разжал кулак, показывая пустую ладонь. — Дар. Без расписки. Без условий. Как солнце даёт свет. Как вода даёт жизнь.

В глазах Абдуллы была растерянность. Он, властитель нефтяных вышек и банков, яхт и дорогих автомобилей, вдруг почувствовал себя нищим перед этим человеком в поношенном пиджаке.

— Ты… – его голос сорвался, – ты мог бы купить себе целую жизнь за эту жертву.

Даниэль покачал головой:

— Я уже купил. Сегодня утром, когда сказал «да». — Он приложил руку к груди в жесте, который понятен без перевода на любом языке. — Это и есть настоящая валюта Бога.

За окном запел муэдзин, призывая к вечернему намазу. Где-то в больничной палате задышал аппарат ИВЛ. Где-то в Ватикане, понтифик, повинуясь внезапному порыву, зашёл в синагогу. Где-то в Израиле старый ребе, не зная почему, неожиданно перекрестился. И два стакана с водой, один перед арабом, другой перед евреем, вдруг засияли в луче заходящего солнца как священные граали. Бесплатно.

Просто потому, что иначе нельзя.