«Самое непростое в жизни — понять, какой мост следует перейти, а какой сжечь» (C) Эрих Мария Ремарк

---

Ночная чернота сгущалась между стволами деревьев, будто живая, дышащая материя. Дорога, узкая и петляющая, тянулась сквозь чащу, окутанную сизым туманом. Редкие фонари вдоль дороги тускло горели, отбрасывая жёлтые, дрожащие круги света, в которых метались мошки. Их свет не пробивал мрак, а лишь подчёркивал его глубину. Где-то вдалеке ухала сова, её голос разносился эхом, сливаясь с шелестом листвы под слабым ночным ветерком. Ветви деревьев скрипели, будто перешёптывались о чём-то неведомом. По краям дороги зияли чёрные провалы, заросшие папоротником и колючим кустарником. Время от времени в темноте мелькали огоньки. Может быть, светлячки, а может, глаза хищника, ждущие, что зазевавшаяся зверушка выскочит на дорожное полотно.

Темноту ночи разрывал тусклый свет фар, одна из которых была треснута и мигала, отбрасывая на асфальт нервные блики. Густой воздух пах бензином, гарью и чем-то металлическим, резким, кровью. Из шипящего кипятком радиатора, капала жидкость, и этот звук казался неестественно громким в звенящей тишине. Машина, лежащая вверх колёсами, была смята, как бумажная коробка: передняя часть вдавлена в отбойник, стекла выбиты, и осколки, словно ледяные блёстки, рассыпаны по мокрому от прошедшего дождя асфальту. Дверь висела на одной петле, раскачиваясь и скрипя. Из-под капота валил дым. Не черный, а какой-то серый, едкий, он смешивался с туманом и медленно полз вдоль дороги. Внутри перевёрнутой кабины ни звука. Брелок в виде кота, привязанный за нитку к зеркалу заднего вида, раскачивался из стороны в сторону, будто метроном, отсчитывая последние секунды чего-то важного. На обочине, с боку от искорёженной машины, лежал телефон. Экран треснул, но он ещё светился. Незаконченное сообщение на нём застыло, как последняя мысль перед тем, как мир перевернулся. И над всем этим хаосом застыло невидимое облако.

— Ну что, — сказал кот, вылизывая из лапы застрявший кусочек лобового стекла, — опять будешь взвешивать его грехи и добродетели на своих весах, которые меряют не вес, а тень?

Бог усмехнулся, и в уголках его глаз заплясали искры далёких звёзд.

— А как иначе? Ведь даже тень — часть света.

— Бесполезно, — проворчал кот, подёргивая кончиком хвоста. — Люди, они не из золота и не из грязи. Они из противоречий. Ты сам их такими сделал.

Бог вздохнул, эхом вокруг прозвучал шум ветра в листьях, плеск реки и тихий стон усталой земли.

— Он был жесток, — произнёс он.

Кот прищурился, и в его зрачках отразились тысячи костров, на которых люди жгли друг друга во имя Бога.

— Да. Но не со мной. А разве жестокость — не просто страх, который забыл своё имя?

— Лгал, — продолжал Бог, и в его голосе зазвучал шелест разорванных клятв.

— Но не себе, — возразил кот. — Он лгал другим, потому что боялся, что правда окажется слишком тяжёлой для них. Разве это не милосердие в маске трусости?

— Был слаб.

— А разве ты создавал их железными? — Кот перевернулся на спину и попытался поймать лапой тесёмку на одеянии собеседника. — Ты дал им хрупкие сосуды из плоти и сказал: «Несите свет». А потом удивляешься, что они разбиваются.

Бог задумался. Вдали, где небо сливалось с вечностью, проплыла тень. То ли ангел, то ли очередная душа, спешащая в Чистилище.

— Он не верил в меня, — наконец сказал Бог, и в этих словах не было упрёка, только тихая грусть, как в дожде, который идёт над пустым домом. Кот рассмеялся. Тихо, как шуршание мышиных лапок по сухим листьям.

— А ты верил в него? — На мгновение повисла тишина. Время замерло, будто перед прыжком. — Ты любил его, — продолжил кот, — а он искал тебя в чужих глазах, в алкоголе, в объятиях женщин, которых забывал к утру. Он ошибался. Но разве не ты дал ему право ошибаться? Разве свобода — не твой самый щедрый и самый жестокий дар?

Бог молчал, и в его молчании звенели колокола всех разрушенных людьми церквей. Кот поднялся, выгнул спину, и его шерсть вспыхнула, как ночной огонь, вокруг которого греются заблудшие души.

— Он кормил меня, когда сам голодал. Грелся о мою спину, когда его сердце леденело. Звал меня, когда был в отчаянии, и я приходил. Разве это не свято? Разве не в таких мелочах прячется твоё царствие?

Бог посмотрел вниз, туда, где среди теней металась душа. Одинокая, испуганная, такая же потерянная, как все они.

— Ты просишь за него?

— Нет, — кот лениво потянулся, и его когти на мгновение вылезли из подушечек на лапах. — Я просто напоминаю тебе, что такое любовь. Что она не считает грехи и не ведёт учёт. Она просто есть. Как я. Как ты. Как этот дурак внизу, который вместо того, чтобы смотреть на дорогу, пялился в телефон.

И тогда Бог улыбнулся. Не как судья, а как человек, который наконец-то понял шутку, скрытую в самой сердцевине творения.

— Ладно, — сказал он, и в этом слове проросло семя новой жизни. — Возвращайся к нему. Напомни и ему тоже.

Кот зевнул, показав острые клыки.

— Напоминаю. Каждый день. Просто он пока не всегда слышит.

И прыгнул вниз, оставив за собой след, похожий на исчезающую улыбку.

---

— Разряд! – крикнул врач, с силой прислоняя дефибриллятор к иссечённой осколками стекла груди. Гул заряда пронзил воздух, тело на мгновение вздрогнуло, но монитор по-прежнему показывал ровную, безжизненную линию.

— Нет отзыва… – сказал фельдшер, стоявший на коленях рядом. В его голосе прозвучала горечь. — Серёга, это асистолия.

— Нет, мелковолновая фибрилляция. Заряжай опять! — рявкнул врач, всматриваясь в монитор и сжимая рукоятки дефибриллятора до побелевших костяшек. Его взгляд метнулся к ногам пациента, рядом с которыми сидел чёрный кот, равнодушно вылизывающий лапу. — И отгони этого кота! Откуда он вообще тут взялся, чёрт побери?!

— Был в машине, судя по всему… — фельдшер кивнул в сторону раскрытой переноски на заднем сиденье перевёрнутого автомобиля. – Видимо, вылез, когда водителя вытаскивали.

Кот не спешил уходить. Его зелёные глаза, холодные и непостижимые, будто знали что-то, чего не знали они.

— Чёрт с ним! — врач в ярости махнул рукой. — Давай, ещё раз! Триста шестьдесят!

Фельдшер покачал головой но нажал кнопку, и тело снова выгнулось от удара током. Повисла напряжённая тишина.

И вдруг «бип». Ещё один. И ещё.

— Есть! – вскрикнул фельдшер, не веря своим глазам. На мониторе заскакала неровная, но такая долгожданная кривая. Грудь мужчины слабо, но самостоятельно поднялась.

— Завёлся… – врач выдохнул, откинувшись назад и чувствуя, как напряжение отступает. — Грузим его, Лёша. Запрашивай травму.

— А с этим что делать? — Фельдшер кивнул в сторону кота. Врач обернулся и махнул рукой.

— Берём с собой, потом разберёмся.

Машина скорой помощи, разрывая тьму вокруг сверкающим проблесковым маячком, неслась по дороге через лесополосу. Врач, откинувшись на подголовник, устало смотрел на пролетающие в окне деревья. Фельдшер держал на руках переноску с котом, смотрел на монитор жизненных показателей и тихо шептал: — Чудеса какие-то, сорок семь минут клиники и завёлся. Не поверят же…

А человек на носилках медленно открыл глаза.